Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

кричу? Это не помогает — что человек кричит. Не помогает — что те, кому предстоит стать жертвами резни, кричат. Сострадание, оно не от мира сего. Колай, Колай — сострадания мы ждем напрасно. — Мы слишком жестоки, слишком омерзительны, слишком подвержены страху — порочны еще до того, как приходим сюда, — и все же мы хотим получить хоть немного хорошей жизни — точнее, хотят лучшие из нас. Есть люди, которые говорят о Божьем сострадании. Почему же не каждый из нас чувствует его на себе? Мне кажется, я его ни разу не чувствовал —.

Николай <уже давно начал беззвучно плакать. Тутайн заметил это только теперь и на время умолк.

— Я не хочу тебя грубо обманывать — потому и мучаю. Ты для меня что-то вроде опоры — значит, я не могу отступиться от тебя, не упав. — Я всегда буду говорить тебе правду — кроме тех случаев, когда эта правда превышает предел восприятия, свойственный, как я полагаю, твоей натуре.

Полно, полно — мы, пока разговаривали, отодвинули в сторону здравый смысл. Пора возвращаться к цивилизованной речи. Не плачь же, Колай — не плачь! — Из тебя должен получиться дирижер. Так оно и будет. Обязательно. Я хочу, насколько сумею, сделать для этого все, что потребуется. Колай — только не плачь больше! —

*

После обеда они совершили прогулку. Поскольку новый снег не выпадал уже несколько дней, ходить по дорогам было удобно. В воздухе чувствовался лишь умеренный мороз.

Николай удивлялся превосходному оснащению друга. На ногах у Тутайна были новые коричневые[?] ботинки, на голове — высокая круглая шапка из бобрового меха; пальто — из темной непромокаемой ткани «барберри», перчатки — из желтой кожи.

Они шли по следу саней, вверх по узкой лесной дороге. Дорога вела в глубь огромного лесного массива. Порой им попадался дом какого-нибудь лесоруба. Однако одиночество нарастало. Теперь только след единственной пары полозьев увлекал их дальше. Мороз молчал своим чудовищным молчанием.

— Какая торжественность, — сказал Тутайн. — Мы сейчас совсем одни.

Они еще какое-то время шли по следу саней, потом Тутайн свернул в сторону, в лес, — туда, где стволы показались ему особенно старыми, а сквозь кроны проникал лишь сумрачный свет.

— Это возбуждает, — сказал он: — находиться так далеко от собратьев по человеческому роду — вне какой бы то ни было опасности с их стороны — но и без надежды на чью-либо помощь. — И еще — что я волен делать, что захочу, что мне никто не в силах помешать. Под открытым небом к совершенному одиночеству прибавляется еще и неосвещенная ночь — в лесах нас обступают деревья, нагнетая и днем такую же тьму, — и не говорят ничего — ничему не препятствуют —

Они продолжали шагать, через лес и углубляясь в него, по затвердевшему нетронутому снегу, в который они часто проваливались, но который все же в основном удерживал их на себе. Возле большого камня они остановились.

— Это наверняка одно из тех мест — о них нам стоило бы задуматься — которые прежде назывались святыми местами — и которые, может быть, действительно святы — если отвлечься от морализаторского оттенка этого слова. — Жертвенный камень, Колай, — настоящий жертвенный камень, умащенный молоком и кровью, — предназначенный быть плахой для жеребят или юношей. — Разницы тут нет. Для меня было бы тяжелее — перерезать горло коню, чем —

Он спокойно огляделся по сторонам, рассматривая зловещую округу[?].

— Ты наверняка знаешь такую историю: некий человек по имени Авраам — он был примерно моего возраста — отправился в безлюдную глушь. Рядом с ним шагал мальчик — твоего возраста. Проведя в пути какое-то время, они подошли к камню, еще не пораненному ничьим резцом. Похожему на вот этот. И тут Авраам услышал голос, сказавший: «Убей для меня мальчика —». И Авраам раздел его, положил на <камень>-Ты веришь, что такие голоса когда-то звучали между деревьями?

— Не знаю, — ответил Николай.

— Я верю. Верю, что звучали — и до сих пор звучат. Говорят, это был голос Бога. Я не настолько дерзок — чтобы приписывать тот голос столь высокой инстанции. Я ведь и сам мог бы — без особых угрызений совести — положить тебя на этот камень — и убить — если бы услышал голос —.

— Тутайн — Тутайн, — пробормотал Николай, — ты говоришь тан, словно уже услышал что-то подобное. — Ах, — признай, по крайней мере, — что это не доставило бы тебе радости —

— Радости это мне не доставило бы — и удовольствия тоже. Но удовлетворение я бы получил. Пока что ты <остаешься> Кодаем — человеком, о котором, несмотря на наши долгие разговоры, я еще очень мало знаю. Человек этот имеет собственные мысли. Он чувствует в себе странные силы. Из него может получиться дирижер. Может получиться великий маэстро. Он когда-нибудь, возможно, будет стоять на подиуме, и тысячи людей будут его прославлять. — Но если я пере режу ему горло, все это богатое будущее — неведомая сила его бытия — в мгновение убийства из него вытечет. И если я наклонюсь и выпью бьющую ключом кровь — тогда я заберу себе все, что может дать Колай. Мир — огромный мир его жизни скукожится, превратившись в окровавленный труп. И если я вырежу у него сердце и печень и посмотрю на них — то они, сердце и печень, будут ограничены видимой мною поверхностью. — И если я их сожру — я смогу сказать: «Теперь я сожрал сердце и печень, сожрал Колая. И мне будет хорошо, как богу, которому принесли такую жертву. — А кровавый остаток, который я мог бы взять в руки и рассмотреть, — всего лишь подобие свертка, его можно оттащить подальше и выбросить». — Такова эта чудовищная мистерия — мистерия пожирания — уничтожения. — Твой отец часто рассказывал вот о чем: люди, которые клали больному Моцарту на голову холодные компрессы, тем самым уничтожили все оперы и симфонии, которые в тот момент еще жили в нем, уничтожили заодно и Реквием, уже успевший под его черепом сформироваться во всех деталях, — все, что еще могло бы появиться на свет, погибло. — Будущие произведения твоего отца были уничтожены таким же образом. Один удар железной штангой-и он тотчас лишился всех особенностей своей души и характера — все бездны его бытия были уничтожены, все привилегии, которые даровал ему некий гений, были у него отняты — все будущее — обратилось в руины. — Такой акт — акт жертвоприношения — есть единственное деяние — соответствующее природе человека. Человек пока не