Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

смелости. Она ничего заранее не обдумывала. Она шепнула этому Чужаку роковые слова: что Акке сегодня в отъезде. Он дал ей[?] понять, что будет ждать ее. — И она пришла. Пришла без внутреннего сопротивления, едва ли ощущая стыд. Теперь она стоит, голая, перед Чужаком и жаждет его наготы. Ей сейчас все равно, как она потом будет отвечать за это перед собой — за то, что окунулась в сказочное вожделение в начале отнюдь не неудачного брака. Акке вовсе не плох как мужчина, будь то в постели или когда ведет хозяйственные дела. Он не невежа, он почти никогда не выказывает недовольства. Два года она не могла забеременеть, но ей не кажется, что дело тут в его неспособности к зачатию. Наконец ее все же настигла судьба, предназначенная Небом для женщин. Она знает, что Чужак вскоре уедет. Она знает, что ее любовь к Чужаку не отважилась бы проявить себя, если бы мужу, Акке, не пришлось предпринять эту поездку в город — по какому-то денежному делу. Денежные дела всегда безотлагательны, как тяжелые болезни. Она знает: сейчас ей не грозит опасность. Поэтому она желает себе легкомыслия — как у какой-нибудь служанки, которая не откажется от удовольствий, доставляемых ей возлюбленным, даже если догадывается, что он потом бросит ее вместе с внебрачным ребенком. Клара воспринимает свою робость в этот час как единственную совершаемую ею ошибку.

Тутайн нежно накинул шубу ей на плечи: так, чтобы из темной, обрамленной мехом материи, словно из щели, выглядывала узкая полоска голого тела. Он изменял эту щель, сужал ее, расширял, как ему в каждый момент больше всего хотелось.

— На каком ты месяце беременности? — неожиданно спросил он.

— На шестом, — сказала она и снова покраснела.

— Это превосходно, — откликнулся он, — я знаю. Хороший месяц. Это напоминает мне — это мне очень подходит. Девушки никогда не бывают так привлекательны, как — на этой ступени зрелости — по крайней мере, те, о которых я сейчас думаю.

Клара попыталась улыбнуться; но лицо ее лишь болезненно искривилось.

— Ты тоже относишься к ним, — добавил он успокаивающе, поскольку заметил ее гримасу. — Поверь мне. Для меня это приятная — случайность — взаимосвязь — продолжение —. Ты значишь для меня — такая — гораздо больше, чем можешь предположить.

Он откупорил бутылку, пододвинул два стула, поставил маленький стол между собою и ею, наполнил для нее бокал, который нашел в шубе, себе же налил в стакан для воды. Наверняка она ожидала, что они будут пить вместе, из одного бокала. Незаметно — как будто не уловил намека — он уготовил ей разочарование. Она послушно села, после того как уселся он. Он тотчас закурил. Между затяжками пил — и ее тоже принуждал опустошать один бокал за другим. Он подавлял в себе желание снова дотронуться до нее, пока не решил, что она уже достигла состояния опьянения или возбужденности, которое уподобит ее поведение его собственному или побудит ее идти ему навстречу. Ее белое податливое тело, которое, как прозрачная кварцевая жила, светилось из шероховатой породы грубого зимнего пальто, подгоняло его фантазию всё ближе к пропасти чувств. Какое-то время он медлил. Но внезапно поднялся. Клара с пугающей радостью еще успела заметить, что пижама теперь прикрывает только его торс; потом она почувствовала, как ее схватили, осторожно подняли вместе с длинным пальто, опрокинули на пол. Как победоносный зверь или как божество из древних времен, распорядился он ею. Он отказывал ей в какой бы то ни было нежности. Но ей было вполне достаточно и того, что она — плоть рядом с его плотью.

Позже ей казалось непостижимым, что они провели вместе больше половины ночи, не почувствовав и следа отрезвления или хотя бы усталости. Ее рот он едва ли целовал.

____________________________________________________________________

Когда Николай разделся, полотенце, повязанное вокруг груди, напомнило ему о ране. Он удалил его и стал рассматривать рану в зеркале. Выглядела она неприятно: что-то отчасти заживающее, отчасти гниющее. «Увы, в моем багаже нет пластыря, — подумал он, — так что придется снова прицепить эту тряпку, чтобы не осталось отпечатка на ночной рубашке».

Укладываясь в постель, он наконец начал большой разговор с самим собой, который до сих пор ему не удавался. Лампу он оставил зажженной, чтобы поддерживать себя в бодрствующем состоянии. Благодаря жару в печи комната еще долго будет сохранять уютное тепло. Теперь он снова услышал доносящийся снаружи, сквозь снежную бурю, перезвон санных бубенцов.

«Это меня не касается, — думал он, — это чужая упряжка. Восемь лошадиных копыт взрыхляют сугробы, снежная пыль липнет к мохнатым брюхам, буря ярится над санями, как над кораблем. Я слышу это, потому что дорога пролегает мимо гостиницы. Только поэтому. Может, это врач на пути к больному, или акушерка, или торговец, или крестьянин — случайный ездок, вознамерившийся еще сегодня достичь какой-то цели. Он снаружи, а я в этой комнате, в кровати. Странно, что я здесь. Меня удивляет, что я здесь. Но это не самое удивительное, ведь должен же я где-то быть. Это не более удивительно, чем если бы я сейчас был в Оселе; а такое вполне могло бы случиться, как и то, что действительно случилось, — потому что об этом шла речь: что мы все должны съездить туда, к дочери Фалтина. Предстояло крещение ребенка весом в восемь фунтов. Смерть моего отца, похоже, отменила этот[?] план. Во всяком случае, речь о нем больше не шла. Удивительнее, чем место, тот факт, что здесь нахожусь именно я. А мог бы быть кто-то другой, человек другого возраста. Удивительное, значит, это я сам: то, что я родился шестнадцать с половиной лет назад и что я все еще здесь и потому должен где-то находиться и что-то переживать, что бы то ни было, — и никто не может снять это с меня, это продолжает на мне висеть. Если завтра я буду жив, мне и завтра придется что-то переживать. Не все события, которые подступают ко мне, одинаково значимы — по крайней мере, мне они не кажутся таковыми. Поэтому я многое забываю. Но эту гостиницу я, вероятно, никогда не забуду, потому что в ней мне встретился Тутайн. Еще несколько дней назад он был только именем — именем и рисунком. Теперь же он — человек с очень своеобразным устройством. Он отличается от других людей. Уже его возраст не поддается определению. Обычно люди имеют вполне конкретный возраст; но к нему, похоже, сказанное не применимо. Когда я рассматриваю его, а он при этом не