Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

присутствует — то есть когда я рассматриваю его в своей памяти, — он выглядит как два или три человека одновременно. Каждая из этих персон имеет характерную для нее внешность, и говорит на свойственном ей языке, и действует независимо от […] других. Такое я могу представить себе без особых усилий. Но вместе с тем я знаю, что это дурацкая фантазия, потому что он всего-навсего человек и имеет только один возраст и один характер. Разлагая Тутайна на части, я лишь доказываю, что на самом деле не знаю его, что узнал его только на треть или на четверть — и любил только одну эту часть. Может, я любил только тело, измененное или омоложенное лошадиной мочой. Я не понимал, почему вдруг должен полюбить облик сорокалетнего мужчины. Моего приемного отца, барышника Бона, я никогда мысленно не подвергал серьезной проверке. Я позволял, чтобы он меня обнимал и целовал, и это было как бы общепризнанной условностью. Но Тутайн запутал меня. Он меня втолкнул в другую <…>. Отчасти так получилось из-за его речей — содержательных, как никакие другие, слышанные мною до сих пор; отчасти же — из-за его тела; оно отличается удивительной, прямо-таки благородной, соразмерностью, красиво обтянуто кожей и, в общем и целом, судя по внешнему виду, лишь не намного старше моего; однако непропорциональная, можно сказать, развитость средней — тазобедренной — части придает ему некоторую неуклюжесть или даже уродует его. В тугайне есть что-то от жеребца, что вступает в противоречие с уступчивостью, которую он проявляет по отношению ко мне. Столкновение с таким многозначным, отнюдь не понятным для меня жизненным опытом мне пока не по силам. Несколько дней я, опьяненный, поклонялся этому мужскому совершенству, этому изобилию новой человечности — пока и моя плоть, о которой я, по правде говоря, едва ли думал, не поддалась ему —».

Мысли Николая были разветвленнее, отчетливее, но и более расплывчаты, чем слова, в которые он их облекал. Часто они… мысленные образы превращались в чувственные впечатления, не укладывающиеся ни в какие понятия. Но его теперешний разговор с собой отличался от всех допросов собственной совести, которые он устраивал прежде. Его ум разработал особого рода технику критического рассмотрения. Прежнее, по-детски медленное и робкое мышление уступило место чуть ли не дерзкой — статике. Чем сильнее он противопоставлял себя Тутайну — достигая враждебного, в каком-то смысле, противостояния, — тем больше мечтал, чтобы тот сам сделал шаг ему навстречу, что можно было бы использовать для смягчения их отношений. За всякого рода разумными доводами таились Непостижимое и страх перед ним. Николаи не был отлучен от какой-то тайны, но и не был ни в какую тайну посвящен. Он преувеличивал свое вожделение и отрезвление. Он хотел держаться замкнуто, по возможности холодно — симулировать человеческую зрелость, на что, как ему казалось, он с сегодняшнего утра имеет право.

— Если вдуматься, это было излишеством — что мне встретился Тутайн. Решение стать дирижером я к тому моменту уже принял. Средства для осуществления такого намерения мне предоставит приемный отец, и сделать это ему будет легче, чем Тутайну, у которого, что очевидно, с доходами дело обстоит неважно. Тут проявилась, в одном пункте, двойная забота Провидения, тогда как в другой раз, даже при величайшей потребности в ней, она может вообще отсутствовать. Мы постоянно становимся жертвами чьих-то таинственных решений. На нас опробуют воздействие врожденных способностей и психических травм. На нашем примере испытывают эффективность воздействия случая. То, чего нельзя самому приобрести, нам даруется; однако две-три предпосылки, необходимые для того, чтобы мы могли спокойно исполнять свое предназначение, по большей части отсутствуют. Кто-то управляет нами, как если бы им двигала злая воля, неузнаваемо. Я теперь, в последние дни, получил настоящую жизненную цель. Мне сообщили о предпосылках, необходимых для ее достижения; однако все это мало что значит, если в то же мгновение я то ли сам меняю себя, то ли ощущаю себя изменившимся, если во мне вместо ясности вдруг распространяется недовольство. Можно подумать, Тутайн был специально послан, чтобы оказать мне поддержку или причинить вред. Издержки на долгое путешествие, странные мысли, обещания и разочарования были необходимы, чтобы подготовить эту — как кажется[?], неизбежно-необходимую — встречу. Однако продолжение столь ярко вспыхнувшего начала получилось серым. Слова, которые поначалу обжигали меня, успели остыть. Яростные речи сделались умеренными. Думая о нашей с ним взаимной симпатии, я не представлял себе ничего особенного; но я менее всего ожидал, что она приведет к такому ужасному недоразумению — что я в одиночестве, со слезами на глазах, оскверню себя самого. Все это объясняется моим чрезмерным — заурядным — простодушием. Я почти уверен, что воспротивился бы, если бы он обошелся со мной как с куском мертвечины, каковым я на самом деле и являюсь. Он — всего лишь имя, обретшее зримый облик. Торс, на протяжении нескольких минут служивший для меня конем. Человек, которого я хотел бы любить — однако с каждым часом моя привязанность к нему как бы идет на убыль-я теперь уже не тоскую о нем в постели — и скрываю от него свою постыдную рану. Я его обманываю. Обманываю со всей низостью. Я означаю для него возрожденное присутствие моего отца. Я в его представлении есть нечто возвышенное, не подлежащее даже испытанию любовью, — а ведь я даже не веду себя по отношению к нему честно. Между тем — если он и не вреден мне, и не полезен, — очень может быть, что именно я был подброшен ему как добыча для его души — как последняя помощь по ту сторону от всех планов, которые сам он, прежде, столь настойчиво пытался осуществить и которые завершились столь плачевно. Я в конечном счете единственная приманка, которая влечет его не к гибели, — и все мои чувства и стремления должны были бы свестись к тому, чтобы с этим примириться. Однако я примирился лишь внешне. Мой дух не проникает в намерения Провидения. Что знаю я о будущем? Откуда мне знать, что произойдет со мной уже завтра? Я ведь сейчас только в самом начале этой дружбы —»

Он растерянно вслушивался в окружающий мир, в свой возраст. Его взрослость пока еще не давала никакого отклика. Пылающий хаос простирался перед ним. Трудности, ограничения, связанные с человеческим бытием, мучили его, но свойственная ему сила — переносить мучительную неразбериху — не ослабевала. Чем больше на него наседали, тем действеннее, казалось, становились его качества, связанные с выносливостью. Он не падал духом, как