Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Сверху упали куски льда, мне попало по голове, и удар меня отрезвил. Остро запахло болотом, тиной, гнильём.

Не говоря ни слова, все прошли до края полыньи. Здесь под ногами лежали во множестве ледяные обломки, комья спутанных водорослей, впереди – дыра с острыми краями, метра три шириной, на поверхности воды колыхалось буро-зелёное крошево. Потом начали всплывать, светлыми брюхами вверх, оглушённые рыбы.

Мара сняла куртку и ботинки, оставшись в простом платье с длинным подолом и босая.

– Я тоже хочу! – потребовала Дуняшка.

– Нет, – ответила Мара. – Не надо тебе пока. А вы все – отойдите. А ты, Авраамий Ростовский, не отходи, стой подле. Повторяю: всё это ради тебя.

Она приблизилась к самому краю полыньи, шагнула в воду и исчезла. Чёрно-зелёная вода сомкнулась над ней.

Никола Мокрый подошёл ко мне близко и сказал:

– Вот так они и храмы поджигали. Всё у них налажено. Тщательная подготовка, денег не жалеют…

– Жалеть – это не их слово, – ответил я. – В них нет жалости. Они думают только о себе. Это непросто понять. Они – как семья, но и друг друга им не жалко. Я жил с ними, я знаю. Мы их никогда не поймём. Есть же такое выражение: “ничего святого”. Вот я увидел, как бывает, когда нет ничего святого…

– А девочка? – спросил Никола. – Она такая же?

– Такая же. Но она ребёнок. Ей всегда одиннадцать лет. У неё нет силы воли, она просто играет.

К нам подошли Авраамий и Анна.

– Я вот думаю, – произнёс Авраамий. – Может, вам отойти в сторонку? Не для ваших глаз всё будет.

– А что будет? – спросил Никола Мокрый.

– Я ж говорю, не для вас дело.

– Никто никуда не уйдёт, – твёрдо велел Никола Мокрый. – Держимся только вместе. Нас больше, и с нами Бог. А ты, отче, уж прости, но ты зря так себя ведёшь. Мог бы заранее рассказать…

– Не мог, – резко сказал Авраамий. – Не мог! Это моя беда, ничья другая!

Лёд под нами снова поколебался – но уже не так сильно.

– Вот! – вздохнул Авраамий. – Она близко. Молитесь.

Вода в полынье забурлила и взлетела, гулко, тяжко – сгустки, комья бурого ила, бесформенные льдыхи, брызги-плевки… вздыбилось, ударило, и прежде чем начало падать – выпрыгнула Мара и с ней – рыбина.

Щука. Раззёванная пасть, кривая спина.

Мы прянули прочь. Но я не испугался.

Не испугался никто, я знал, чувствовал.

Мара была облеплена чёрным илом с ног до головы, лицо, волосы – сплошь, лишь глаза пылали. Левую руку она глубоко запустила в ходящие ходуном жабры щуки – та рухнула на лёд боком, я увидел её жёлто-белёсое брюхо. Лёд под ногами опять пошёл опасной волной.

Мара выдернула руку из жабр, и рыбина резко, могуче изогнула хребет – лежала на льду вся, до конца хвоста. Огромная: я мог бы зайти пешком в её раскрытую пасть.

– Хей!!! – закричала Мара, легко перекрыв голосом вой пурги. – Хей!!! Арбуй!!! Иди сюда!!! Я привела твоего врага!!!

Изо рта её далеко вылетали чёрные брызги.

Авраамий шагнул вперёд.

Арбуй – это колдун, вспомнил я. Жрец, языческий ведун. На языках финно-угров, на языке меря.

Помедлив миг, мы двинулись ближе – я, Анна, Никола Мокрый. Мы не желали оставить своего брата.

Снег уже лежал у всех нас на плечах и головах.

Дуняшка вытащила телефон и подняла его – снимала видео. Я ощутил прилив гнева, однако унял. Пусть девчонка делает, что хочет, сейчас не до неё.

Мара кричала, переводя взгляд с одного на другого:

– Вот хозяйка этого места! Озера, льда, берегов! Мать-рыба, Большая щука, моя подруга! Жрёт, что хочет! Жрёт своих детей! И тебя, арбуй, хотела сожрать, хоть и деревянного. Пополам чуть не перекусила – помнишь? А твоему прародителю два пальца отъела, тоже помнишь?

Авраамий перекрестился.

Сбоку приблизился Щепа, про него я забыл. Он протянул Авраамию короткое копьё с толстым древком и стальным воронёным навершием:

– Это тебе.

Авраамий не взял.

– Давай, арбуй, – велела Мара. – Бери рогатину. Для тебя готовлена.

– Можно выбить глаза, – делово посоветовал Щепа. – Но толку нет, она и без глаз чует… Лучше – в брюхо.

И он попытался грубо сунуть древко рогатины Авраамию, но тот не только не взял, а быстро размахнулся левой – и дал Щепе мощную оплеуху открытой ладонью в скулу, и тот упал в грязный снег. Такой бойцовской сноровки от брата я не ожидал.

– Не того! – крикнула Мара. – Не того разишь! Её рази! Она – твой враг! Убей её – и заберёшь озеро и берега! Воду и землю, рыб в воде и людей на земле, всё заберёшь! Неужто не хочешь?

Щепа поднялся – а уже рядом с ним стоял, чуть нависая, приготовив руки и опустив голову в боевой позе, Никола Мокрый: предупреждал возможную попытку ответной атаки.

Но не тот был миг, чтоб махать кулаками.

Рыбина колебалась горбатым бурым телом, из полураскрытой пасти тянуло гнильём, таким, что даже было и не противно, а чудно: такой вонищи еще найди, где попробовать.

– Давай, – громко продолжала Мара, брызгая сгустками чёрного. – Или ты её, или она тебя.

Дуняшка продолжала снимать, держа смартфон горизонтально поднятыми руками, и осторожно, приставным шагом, смещаясь вбок, заходя Маре за спину. Наверное, подумал я, это всё у них заранее обговорено и срежиссировано.

Щепа, встав из грязи, подобрал отлетевшую рогатину. Никола Мокрый наблюдал то за ним, то за Авраамием – а тот, шагая вразвалку, направился к рыбине, к морде её, приклонился и стал рассматривать кривые зубы. Я видел его только со спины.

Мара обтёрла тину с лица, и теперь стало видно, как она улыбалась.

– У тебя нет выбора, старик. Она знает, каков ты на вкус. Она тут давно. Она сама не помнит, сколько ей лет… Про нее даже сказку сочинили, про щучье веление… Она вышла из ветхого мира, как и я. Это её озеро. Пока она жива, тебе не будет покоя. Ваша вера сильная, но и Мать-рыба сильна, и вы никогда не договоритесь. Вы живёте любовью, а ветхий мир живёт нуждой. В вашем мире есть грех, в нашем – все безгрешны. Пока жива Мать-рыба, вашей власти, христиан, единобожников, тут не будет.

Я услышал, как звенит – не воздух, не метельный лёт, а сама ткань реальности.

Я понял, что мы победили, потому что Авраамий молчал, и Анна молчала, и Никола Мокрый молчал – а Мара, чёрное существо, облепленное илом, говорило и говорило, склоняло, предлагало, сулило – потому что проигрывало.

Молчащий всегда выигрывает у говорящего.

– Давай, арбуй! Убей. На тебе дыры от её зубов. Или убьёшь, или