Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

официальный ход. Реставраторы не могли сами доказать факт подделки, не имели нужного оборудования, но имели аргументы и доказательства. Сомнительные экспонаты вынесли. Зал, где они были выставлены, временно закрыли “для обновления экспозиции”, а экспонаты отвезли в Москву, в “грабари”, то есть в научно-реставрационный центр имени академика Грабаря…

В этом месте рассказа я едва не завыл от досады. За долгие месяцы, прошедшие с момента ограбления, никто из нас не удосужился сходить в кремль, в музей, не убедился в том, что поддельные фигуры мирно стоят на месте подлинных. Этого не сделал ни я, ни Авраамий, ни Анна, а наши умные опытные старшины также забыли напомнить нам, посоветовать, приказать: сходите и убедитесь, что всё тихо.

Это был жуткий провал, катастрофический.

В “грабарях” экспертизы длятся долго. Там очередь, специалисты работают без остановки. Там реставрируют древности со всей страны.

Там, в “грабарях”, в это же самое время лучшие эксперты занимались “Троицей” Андрея Рублёва, а точнее, пытались придумать, как сохранить редчайшую реликвию, которую именно тогда с большой помпой (и скандалом в прессе) передавали из собственности государства в распоряжение Русской православной церкви.

Экспертиза ростовских скульптур закончилась в ноябре и выявила неоспоримый факт: семь деревянных храмовых изваяний оказались фальшивыми, новодельными.

Был составлен акт, и на основании этого акта, направленного в прокуратуру, возбудили уголовное дело о краже, статья 158, часть 4, по которой ответственность – до десяти лет лишения свободы.

Быстро выяснилось, что подобные кражи – именно деревянных храмовых изваяний либо их фрагментов – уже совершались ранее. И в одном случае – семь лет назад – в городе Павлово были сопряжены с насилием, побегом подозреваемого из-под стражи и объявлением его в розыск.

Поэтому до выяснения всех обстоятельств уголовное дело о краже деревянных скульптур временно поручили оперативному работнику Застырову, его откомандировали из Павлова в столицу и предоставили для работы отдельное помещение.

Ни центр имени Грабаря, ни музей Ростовского кремля не были заинтересованы в огласке дела. Скандал никому не был нужен – только что отгремел скандал с “Троицей”. Поэтому Застыров работал один, допрашивая лишь самый узкий круг подозреваемых и свидетелей. А фальшивые деревянные скульптуры вернули в музей Ростовского кремля и открыли зал для публики. Хотя по правилам их следовало оформить как вещественные доказательства и хранить на складе МВД.

В узкий круг подозреваемых попала Георгия Ворошилова, когда-то проходившая свидетельницей по делу об ограблении дома своего отца.

Как полагал оперативник Застыров, эта девушка, вероятно, имела отношение и к новой краже, поскольку посещала московскую выставку деревянной храмовой скульптуры и её картины с изображением тех же скульптур экспонировались на той же выставке.

Застыров не угрожал Ворошиловой и не пытался взять её на понт. Для этого он был слишком умён и опытен. Он сделал художнице предложение. Если Ворошилова – честная гражданка, если она хочет оказать помощь следствию, она поедет в Ростов Великий вместе с оперативником на его машине, сама осмотрит выставленные в музее поддельные изваяния и сообщит своё мнение как специалиста, без протокола, в частном порядке: каким образом можно было изготовить столь искусные фальшивки, не имея возможности даже притронуться к оригиналам.

Скорее всего, Застыров собирался устроить нечто вроде неофициальной очной ставки – свести в одном помещении московскую художницу Ворошилову и заведующего реставрационной мастерской Анастасию Горохову, чтобы понять, знакомы ли они меж собой.

Ворошилова могла бы возразить, что она не профессионал в искусствоведении, что она не занимается скульптурой, а только графикой и живописью, но она почла за благо согласиться.

От Москвы до Ростова не так далеко, туда и обратно можно обернуться за один день.

Поездка эта может состояться в любой момент, хотя бы и завтра, от Ворошиловой не зависит. После ухода оперативника Ворошилова сразу же позвонила Можайскому и всё ему рассказала, и обещала предупредить, когда именно будет выезд. Но она не сомневается, что предложение оперативника – это провокация. Застыров уверен, что она знает много больше, чем говорит. Чтобы красиво и убедительно врать опытному полицейскому – это надо уметь, а она, Георгия Ворошилова, не умеет и учиться не будет.

Это всё, сказал нам Можайский. Ждите гостью скоро.

– Не вовремя, – ответил Никола Мокрый. – У нас тут самый разгар событий.

– Я так и понял, – сказал Можайский, и мы услышали его смех. – Ждите, я скоро буду.

А мне ждать не надо было, меня позвала подруга; я понял, что время есть, никому ничего не сказал, расчесал бороду, перешагнул через кошку, пытавшуюся приободрить всех нас, и погнал в город.

5

После часа гонки сквозь метель на “собаке”, с рёвом, тряской и колючим ветром в лицо я пересел на свою “Ниву” и теперь ехал по той же непогоде уже на четырёх колёсах, защищённый со всех сторон и в тепле, – это было необычное ощущение, впервые испытанное, и оно меня отвлекло и почти успокоило.

Рулил и удивлялся: оказывается, в дни самых тяжёлых бед бывают мгновения удовольствий.

Так доехал до адреса, присланного Урмой: старый центр города, дом – не дом, бесформенный, то ли каменный, то ли деревянный, то ли завтра рухнет, то ли ещё триста лет простоит. Через калитку в мощном заборе, по тропе: с утра кто-то расчистил, но спустя время замело напрочь, а ещё спустя время кто-то вошёл, протоптали.

За скрипучей дверью – печное тепло.

В сумрачном коротком коридорчике скрипели старые полы.

Урма махнула мне: заходи.

В многоугольной комнате, заставленной столами, печами, занавешенной обрамлёнными пейзажами, сложно освещённой лампой здесь, торшером тут, прохладной, но не выстуженной, то ли уютной, то ли наоборот, навстречу мне с облезлого табурета поднялся невысокий, коротко стриженный широкоплечий человек без возраста, с лицом боксёра.

– Виктор.

– Иван.

Пожатие его – тоже спортивное, или, вернее, трудовое.

Круглая голова, квадратные ладони.

Это был Поляков, мастер финифти, самый известный гражданин Ростова – не для всех известный, но, во всяком случае, более известный, чем все наши местночтимые святые, вместе взятые.

Он оглядел меня с ног до головы.

Я перемялся робея.

На столах – обрезки металла, десятки банок с красками, лаками, реактивами, книги и альбомы.

Он сделал мне знак, чтоб я сел, но я остался на ногах и не сводил с него жадного взгляда.

Урма сбоку находилась, тоже на табурете, в руке кружка с чаем, румянец густой.

А Поляков после приветственных манипуляций задвинулся как бы чуть назад, как бы сливаясь с обстановкой, как бы и вовсе лично исчезнув.

Про таких говорят: “ладно скроенный”. Вероятно, этот человек, всю жизнь занимаясь изготовлением гармоничных,