Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Так мне сказал Можайский: сегодня – ни в коем случае не суетись, наоборот, полностью расслабься, улыбайся, музыку любишь – вот, слушай музыку. Представь, что ты настоящий живой и ты в отпуске, у тебя хорошее настроение, ты отдыхаешь. На твоём лице не должно быть тревоги. Иначе они почуют, у них нюх звериный.

Поэтому я договариваю молитву и повторяю: “Сохрани приход наш и люди, живущия в нем, от всякого озлобления помощию твоею”.

Но, разумеется, если сзади стоит важный человек, ждёт – уже настрой сломан, полное сосредоточение невозможно. Я не столь умелый молитвенный труженик.

Я троекратно целую саркофаг, глажу ладонями, отхожу на шаг, открываю глаза.

Сегодня надо было прийти сюда, я пришёл. И я сам назначил встречу здесь, в храме.

Гера Ворошилова молча смотрит на меня, вежливо и коротко кивает, я отвечаю так же. Вопросительно показываю глазами – подойдёшь к саркофагу? Она мотает головой. Она атеистка.

Надо поговорить, но не в храме же. Мы выходим под небо.

С крыльца Толгской церкви видна почти вся улица Декабристов – она пуста, ни одного прохожего. Сегодня холодно, люди сидят по домам. Я смотрю вправо, влево – не вижу автомобилей. Не чувствую на себе чужих взглядов.

Если бы за нами следили – я бы понял.

Ворошилова тепло и дорого одета, шапочка надвинута до глаз. Мороз сегодня не силён, но всё же минус двадцать есть. От близкого озера, от его ледяной плоскости исходит белёсая мгла, наползает на город.

– Ну и как? – спрашиваю я.

– Нормально, – говорит Ворошилова. – Он остался в кремле, пошёл говорить с директором музея. А я сказала, что пройдусь по магазинам. Он сказал: ладно, увидимся позже.

Я снова ищу глазами – улица пуста. Вести слежку удобнее из машины, но их нет ни одной.

Вот наконец проезжает с рычанием мусорный грузовик. Но не будут же московские сыщики использовать для слежки мусоровоз? Это слишком изощрённо. Я же не террорист, не украинский шпион, я всего лишь музейный вор.

– И что там было?

– Ничего особенного, – отвечает Ворошилова. – Зашли в зал, посмотрели на скульптуры. Я сказала, что ни в чём не уверена, вроде бы статуи те же самые. Потом пришла девушка, Горохова Анастасия Михайловна, заведующая реставрационной мастерской. Я её впервые видела. Я говорю: здравствуйте; она мне тоже: добрый день. А он смотрел, этот сыщик… Ну, то есть если бы мы с ней были знакомы – он бы понял… Но мы не знакомы. Девушка Анастасия говорит: вот, эта скульптура ниже на два сантиметра, а эта – выше на пять. Высота предметов точно измерена и занесена в карточки музейного хранения. А те, кто подделывал, – они не имели доступа к карточкам. Иначе знали бы точную высоту.

– Так и есть, – отвечаю я. – Мы не знали точных размеров. Мы не видели карточек. У нас не было сообщников в Ростовском музее. Ни один сотрудник музея Ростовского кремля никогда не работал на нас.

– Понимаю, – говорит Ворошилова. – Но сыщик Застыров думает, что сообщники есть. Он всех подозревает, и меня, и эту девушку.

– Разумеется, – говорю я. – У него такая работа, всех подозревать. Теперь какой у вас план?

– Его плана не знаю, – отвечает Ворошилова. – А мой план такой. Я ему сказала, что обратно с ним не поеду. Я с утра просидела четыре часа в машине, мне хватит. Я сняла номер в отеле, в “Хоромах”. Я сегодня переночую, а завтра сама вернусь в Москву на поезде. Он сказал: ладно, нет проблем. Он вообще вежливый, не грубил, не угрожал, всё культурно было…

– Ещё бы он угрожал, – говорю я. – Ты же звезда.

– Да иди ты в жопу, – отвечает звезда чуть грустно и одновременно по-свойски, как товарищ товарищу, и я понимаю, что благодарен ей за её тон. – Какая я звезда?

– Ладно, не звезда. Просто известный деятель современной живописи.

– Ну, хотя бы так, – разрешает она.

У неё пар идёт изо рта. Прогноз обещал понижение температуры. Она начинает притоптывать ногами, я вижу, что замёрзла.

Я понимаю, что ей важнее её статус, обсуждение статуса: звезда – не звезда, знаменита – не знаменита, успешная или не слишком; криминальный замес, музейная кража для неё на пятом месте. Она не участвовала в краже. Её невозможно притянуть, она это понимает.

– Отель “Хоромы”, – говорю я. – Видела там что-то необычное?

– В смысле?

– Странных людей. Семью из трёх человек. Мужчина, женщина и девочка, все в грязной одежде, на большом дорогом джипе. Очень борзые. Видела таких?

– Нет.

– Увидишь, – обещаю я. – Держись от них подальше.

Пар из её рта идёт гуще. Я улыбаюсь. Теперь мне нравится, что я не живой, а деревянный, мне холод пофигу.

– Это ваши враги? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я почти весело. – Сегодня будет разговор с ними. Все вопросы порешаем, как говорят у вас в Москве… Пойдём.

Мы шагаем по узкой тропинке в снегу, от входа в церковь – до дороги.

Слева с рёвом по мёрзлой улице дерзко выруливает гусеничная “собака” с прицепленной волокушей оранжевого цвета, рукояти держит дядя в овчинной покрышке.

Он едет, как будто на тройке с бубенцами. В Москве так подъезжают на “майбахе”, а у нас – на “собаке”.

Она ревёт и воняет.

Мы подходим ближе. Авраамий сдвигает на затылок ушанку, улыбается Ворошиловой.

Она не узнаёт его, конечно. У него нет бороды, лицо узкое, кирпичного цвета.

Он не заговаривает с ней.

Я киваю прощально московской звезде, лезу в корыто и устаиваюсь за спиной Авраамия, а сзади – волокуша полностью загружена.

Мы могли бы предложить столичной деве довезти её до отеля “Хоромы”, но места нет: мы везём необходимое оборудование, мы завалены мотками стального троса, бухтами цепей, бензиновыми пилами, канистрами, лопатами, по бокам ещё лежат остро отточенные топоры. “Собака” гремит, Авраамий её не глушит, в такой мороз нельзя глушить. Отчаянные смрады бензина и масла окутывают нас. Авраамий понимает, что московская девушка не узнаёт его, он лишь кивает, и мы уезжаем.

Номеров на нашей “собаке” нет, нас нельзя отследить.

И “собака”, и волокуша ещё вчера принадлежали языческим гадам, устроившим нам жуткое действо на льду озера, кошмарное шоу, дабы нас потрясти и поколебать, но не удалось им, нет.

Вчера, потом, в ночи, в Вепреву Пустынь заявился Щепа на джипе с прицепом, уже в приличном виде, то есть не обсыпанный с головы до ног чёрными льдышками; выпячивая грудь, он сообщил, что оба гусеничных транспортёра, обе “собаки” вручаются нам, ростовским истуканам, в дар. В знак благорасположения Мары, в преддверии нового раунда переговоров.

На это мой брат Авраамий и тут же