Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мы бы не справились вдвоём с Авраамием, но Никола Мокрый имел чудовищную хватку и давил трактором.

Рядовой истукан обычно ростом невысок, потому как отначальник его, живший в Средние века, тоже не отличался статью. Люди в ту эпоху питались скверно, и кости их мало удлинялись. Вдобавок деревянные скульптуры, изображавшие реальных людей, были ещё меньшего размера. Однако при свершении тайного чина поднятия тело нового деревянного человека увеличивается в объёме вхождения Святого Духа, живой силы, Невмы.

По той же причине от Невмы, наполняющей наши деревянные тела, наша физическая сила намного превосходит силу настоящих живых. Если бы в нас не было этой силы – никто бы из нас не выжил. Никто бы не уцелел, лёжа в земле или стоя в сыром сарае. Так мы все, восстав из недвижности, даже самые малые ростом, как я, наливаемся крепостью, сравнительно с живыми – чемпионской. Каждый деревянный человек превосходит живого как минимум втрое или вчетверо. Так устроено у нас, так мы выживаем среди враждебного мира.

А наши старшины, образа апостолов или особо чтимых святых – они ещё сильнее нас, и таково проявление Божьего промысла.

Образ Николая Угодника, воплощённый в Николе Можайском, Николе Мокром, физически в три раза сильнее рядового истукана – такого, как я.

И мы заранее знали, что идолица Мара тоже очень сильна, но проверить её силу можно было только одним способом – практически. Напасть и стреножить.

Теперь видели: не просто сильна, а сильна сверх всякого понимания. Она билась, рвалась, кричала, мотала нас по всей избе, но мы справились.

Звенели разбиваемые оконные стёкла, разлетались стулья и лавки.

Стянули её тело шестью тросами, стальными петлями, каждая толщиной в большой палец: запястья, локти, плечи, бёдра и лодыжки.

На голову натянули мешок. Его придумал я. Точнее, припомнил – на меня надевали такой же, когда везли закапывать семерых в подмосковной чаще.

Мешок нужен не для того, чтобы атакуемый не видел происходящего. Мешок нужен, чтобы атакующие не видели лица атакуемого, его глаз. Чтобы они не воспринимали его как личность, а только как объект.

Когда стянули тросы, Анна принесла ещё цепи, и мы дополнительно обмотали тело цепями; теперь уже сверхсильная гадина никуда не могла деться, лишь билась в корчах и орала.

Решили забить ей рот кляпом, но я при том не присутствовал, я поспешил выскочить из избы во двор и проверить, справился ли Можайский со Щепой. За мной следом вышел Авраамий.

Во дворе, мирно заметаемые пургой, стояли машины: красивый универсал Николы Мокрого, огромный чёрный джип язычников, их же прицеп и солидный седан с мигалками на крыше – транспорт Николы Можайского. Как будто миллиардеры собрались на сходку, делить месторождение нефти, или редкозёмов, или вновь захваченную страну. Сам Можайский, руки в карманы, стоял возле распахнутых ворот.

– Сбежал, – сказал он нам делово и чуть виновато. – Я не хотел его убивать. А он меня – по голове, сам на “собаку” и уехал. Вон следы его.

Тут мой брат Авраамий посмотрел в мутное небо, улыбнулся голым лицом, хлопнул Можайского по плечу, сказал азартно:

– Догоню.

И спустя минуту уже выехал со двора на рычащей “собаке”, заложил лихой вираж и скрылся, двигаясь по следу сбежавшего.

Можайский поворотился ко мне.

– Я так и хотел, – сказал он. – Нынче каждый проявит свои лучшие качества.

И пошёл к избе.

А ты почему не проявил, хотел спросить я. Потом понял: проявил, дал возможность моему брату схватиться с недругом один на один, вернуть пест, жезл апостола, священный дар.

Зашёл следом за Можайским в дом.

Внутренности избы были разгромлены. Не осталось ни одного целого предмета. Обмотанное цепями тело лежало на полу и сотрясалось в рывках. Никола Мокрый сидел рядом, держа в обеих руках топоры. Анна пыталась закрыть полотенцами выбитые оконные стёкла. Снаружи вдувало летучий снег.

Можайский подошёл ближе. Никола Мокрый встал. Они оказались одного роста и похожи как две капли воды. Можайский вытащил топор из левой руки Николы Мокрого, проверил лезвие пальцем, оглянулся на меня:

– Иди, делай, что решили.

Я видел, что они сильно смешались, но сохраняли самообладание. Мара, с мешком на голове, мычала, дёргалась и пыталась ползти. Никола Можайский взвесил в руке топор, зашёл со стороны головы, заключённой в мешок, и снова посмотрел на меня:

– Иди, делай костёр. Не медли.

Я вышел.

Звуков ударов не слышал.

Дрова мы все давно распродали, осталось как раз на то, что задумано. Я быстро расчистил лопатой от снега нужное место, сложил клеть – полтора метра на метр – и поджёг.

На морозе сухие дрова занимаются быстро. И прогорают тоже. Вероятно, и старшины это знали: вскорости они вынесли из дома сильно дёргающееся тело, стянутое тросами, а поверх – цепями. Голова в мешке, руки и ноги на месте. Я понял: разрубить их на части даже топорами не получилось.

Оба старшины одеты теперь были в старые полуистлевшие телогрейки и заячьи шапки-треухи, руки в варежках. Чего-чего, а ветхой рухляди в доме Анны Кашинской хранилось достаточно, иное ещё явно со времён дореволюционных, и вот – пригодилось.

Тело бросили в костёр. Прожорливое пламя взвилось выше. Связанная язычница выла и билась, раскидывая горящие поленья. Я подбирал их и совал обратно. Запахло кислым: стала гореть пуховая куртка, загорелся и мешок на голове.

На мешке, где затылок, я разглядел прорехи, из них торчали спутанные волосы: её били топором по голове, но безуспешно.

– Дров мало, – сказал Можайский. – Добавь бензина.

Я метнулся, принёс канистру, щедро плеснул. Можайский и Мокрый отшагнули прочь. Повалил твёрдый чёрный дым, как из адовой топки. Тело, обмотанное стальными узами, билось и корчилось. Теперь сгорел и мешок на голове, а потом – вот мы не учли, не просчитали – выгорел и кляп в пасти ведьмы, и она снова закричала, далеко выплёвывая густой огонь, так, что бешеный вопль стало слышно, наверное, не только в Ростове, но и в Ярославле или даже в Москве и Екатеринбурге. Никола Мокрый вырвал у меня из пальцев канистру и стал лить ей на голову, умело, каждый раз подходя и отскакивая, а когда бензин кончился, он стал бить ведьму пустой канистрой по чёрной голове, но толку не было – она орала чудовищным ором.

Крик – это было её оружие, одно из многих, такого крика не дай бог услышать.

Из дома вышла Анна, в обеих руках по топору.

– Хотя бы глотку надо разрубить, – громко сказала она, – пробуйте!

Никола Мокрый отшвырнул бесполезную канистру, схватил топор и стал наносить один удар за другим, не боясь повредиться огнём. Окрест жирно