Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Обугленное тело же продолжало корчиться, извиваться. Горящие чёрные пальцы сжимались и разжимались.

– Сильная, сука, – сказала Анна.

– А ты как думала? – спросил Можайский. – Тело изготовлено из красного дерева, двести тысяч долларов уплатили за него. Оно сверху обгорает, а внутри невредимо. Не думайте, что мы закончили, надо продолжать. Мы даже половину не сделали…

Он оглянулся на нас – а мы встали, облекшиеся в гнилые ватники, захолодевшие, не усталые, но поникшие, слишком много сил и эмоций вложившие в действо, которое теперь лишь разгоралось.

Тут со стороны ворот послышалось рычание.

Ворота были закрыты; фигура, обсыпанная сине-белой снежной пудрой, отвалила одну створку, и вкатилась азартно тарахтящая “собака”.

Рукояти держал Авраамий. Плечи держал широко, вид имел – как будто притянул Луну к земной сфере.

Позади него на волокуше сидел Щепа, опустивший голову, тоже весь как новогодний снеговик, только морковка вместо носа не торчит.

Мой брат подошёл, глаза его светились жарче, чем наш костёр.

– Дым виден, – сказал он, – от самого берега. Не дай бог кто настучит, пожарные приедут.

Он поймал мой взгляд и широко улыбнулся.

– Покажи, – попросил я.

Авраамий, сияя от радости, протянул правую ладонь: на ней лежал, посверкивая солидно, его пест, посох, дар апостола.

– Такой шустрый оказался, – Авраамий кивнул себе за спину. – Я его гнал почти пятнадцать вёрст. Не знаю, на что он рассчитывал. Гнали, гнали, пригнали к той полынье, где вчера были. Из которой рыбину выдернули. Он, стало быть, подпрыгнул к полынье, показывает мне пест мой. Руку поднял вот так, показал. Рожа наглая – смелый тоже, падла. Видишь, говорит, реликвию? Я говорю, вижу, и чего? Я, говорит он, сейчас пальцы разожму – и утонет твоя штука, в воду кину, провалится в бездонный ил, никогда не найдёшь. Либо, говорит он мне, я тебе её отдам, а ты меня отпустишь. Я говорю: дурак ты, куда я тебя отпущу-то? У тебя паспорт с собой? – Нет. Деньги есть у тебя? – Нет денег. Доехать на тот берег у тебя бензина не хватит. Утопишь мой пест – я тебя, кретина, очень быстро поймаю и живьём сожгу, как твою-то маханшу. Отдай, говорю, вещь и сам сдайся, тогда тебе выйдет пощада. Но если кинешь в воду пест – не только не будет пощады-то, а самая лютая смерть. Думай, говорю, только быстро. Он и сдался. Ещё торговлю учинил. “А что мне будет”, “а как я с вами”, “а как вы со мной”… Гнилуха трухлявая…

Мы все оглянулись на Щепу: он вылез из волокуши и стоял теперь рядом с ней, шагах в двадцати от нас, вероятно, ожидая, что кто-то его поманит и он подойдёт и что-то скажет. Но никто его не позвал.

– А пусть он её добивает, – предложила Анна. – Дайте ему топор…

– Нет, мать, – возразил Никола Можайский, – не надо так. Он ещё должен нам сказать, где закопал ростовские изваяния.

– И голову Крестителя, – напомнил Авраамий.

За нашей спиной раздался хруст, звон цепи и треск пылающих дров.

Обезглавленная, обугленная ведьма – то, что осталось от неё, – снова вывалилась из костра, оставаясь привязанной цепью за ноги, теперь ползла прочь, мощно изгибаясь, и тащила за собой автомобиль Николы Можайского – так тащила, что машина вот-вот должна была въехать кормой в огонь.

Можайский прыгнул за руль, двигатель взревел, машина подалась дальше от кострища.

Никола Мокрый топором отсёк пылающие ноги от пылающего тела.

Я оглянулся, ища ведро с погребённой головой, – ведро валялось на боку, голова выкатилась и глядела на меня чёрными впадинами истлевших глаз, раззявленная пасть исторгала стенание.

Мне показалось, что чем дальше мы ведём дело к полному уничтожению, тем сильнее сопротивляется уничтожаемое существо, и когда дело дойдёт до конца – то не будет конца, а всё кончится длящимися и дымящимися последствиями.

Ноги, тело и голову мы дожигали ещё три часа и завершили только к ночи, по темноте.

Потом зарыли в трёх отдельных ямах: голову отдельно, ноги отдельно, тело отдельно.

Мы израсходовали все дрова, весь бензин, вконец испортили оба топора, пытаясь разрубить голову ведьмы и её тело, – безуспешно.

Принесли бензопилу, но не смогли её завести из-за сильного мороза.

Тело ведьмино пыталось вылезти из могилы, шуруя руками, ползло, искало голову. Мы ногами и лопатами заталкивали его глубже в землю.

Уже вдвое истончились руки, и выгорели груди, и от боков отваливались куски, обратившиеся в уголья, но то, что уцелело, уплощённое, сожранное огнём, продолжало хотеть жить, подгребало остатками пальцев мёрзлую землю, рывками, трудно, страшно, – пыталось остаться в этом мире. Чёрные клешни хватались за грунт, смешанный со снегом, мутный пар окутывал всё и всех.

Все эти долгие часы прихвостень Щепа так и стоял возле волокуши рядом с закрытыми воротами, ожидая, что его позовут, объявят ему его участь, но никто его не звал, не до него было.

У меня возникла идея голову оставить захороненной в земле, а тело отвезти на озеро и бросить в прорубь, но я быстро сообразил, что именно этого делать нельзя, ибо красное дерево в таком случае не только не умрёт, а ещё более отвердеет в результате природного морения.

Только огнём, сталью и, далее, глубокой могилой, сырой землёй можно было упокоить тварь, порождённую руками наших же тесляров.

Когда обугленный остаток – живот, грудь и две руки – в третий раз выполз из земли и стал искать голову, захороненную в десяти шагах рядом, я не выдержал.

– У меня есть средство. Вода чашечная. Она как святая вода, только не святая. Имеет силу, по мерянским поверьям…

– Знаю, – сказала Анна. – Есть такая вода, а у тебя откуда?

– Оттуда, – сказал я. – Будем пробовать?

– Будем, – сказал Можайский, – неси.

Я вынул фляжку:

– Чего нести, вот она.

– И как с ней обходиться?

– Фиг знает, – сказал я. – Но вдруг поможет.

– Суеверие, – сказала Анна. – Ладно, делай.

Я отвинтил крышку и вылил половину или треть на обугленное шевелящееся пульсирующее – оно сотряслось, сжалось и замерло.

– Ишь ты, – сказал Никола Мокрый. – Действует. Где взял?

– Подарок, – ответил я. – От местной колдовки.

Никола жестом попросил отдать флягу, понюхал, попробовал на язык.

– Дождевая вода. Что это за колдовка такие подарки тебе делает?

– Вас не касается, – ответил я нехотя.

– Подружка евонная, – ответила за меня Анна. – Я её видала. Бабка её – да, была колдовка, я помню её. А девка – нет, ещё не решила. Но вишь как, воду собирать умеет. Дай-ка сюда.

Анна взяла флягу, вздохнула.

– Мокошь – суть женская, – сказала она, – лить надо на живот. Туда, где матка.

– Всё ты знаешь, – раздражённо произнёс Авраамий. –