Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

жжёшь больше церкви. Ты забываешь про древнего истукана из Шигирского болота. Ты возвращаешь нам девять предметов. Первый предмет – посох, дар апостола Иоанна Богослова, вручённый вот ему, Авраамию Ростовскому. Предметы со второго по восьмой – это скульптуры из музея Ростовского кремля, семь изваяний, это добыча вот его, Ивана Власатого. Девятый предмет – голова Крестителя из церкви деревни Бахурино. Ты всё это нам возвращаешь. Одновременно с этим твой бык и шестёрка, – Никола Мокрый ткнул пальцем в Щепу, – исчезает куда-нибудь, в глубокие ебеня. Вот так ты делаешь. Следишь за моей мыслью?

– Да, – ответила Мара, – слежу.

– За это, – продолжал Никола Мокрый, – мы оставляем тебе две самые главные ценности. Первая ценность – это твоя собственная жизнь. Вторая ценность – это жизнь девочки Евдокии, которая является тобой, только в обличье ребёнка.

Мара помолчала.

Никола Мокрый переглянулся с Авраамием.

– Поняла, – сказала Мара. – Я этого ждала. Вы угрожаете убить девочку.

– Нет, – резко произнёс Никола Мокрый. – Это не угроза. Это я тебе обрисовал, как будет, если ты сейчас не согласишься. В противном случае мы вас сотрём с лица земли, всех троих. Я тебя спросил, понимаешь ли ты, сколько нас. Так вот, нас – много. Десятки тысяч. Только в одном Екатеринбурге больше сотни. Представь, какая охота начнётся на тебя. Твои машины сгорят, твои дома тоже. Твои счета будут заблокированы. Мы погоним тебя по всей земле, каждый день мы будем заходить на тебя со всех сторон, пока не загоним в угол. Твой бык Щепа в какой-то момент продаст тебя, он уже так делал и снова сделает. Вот так будет.

Никола Мокрый замолчал.

Щепа отяжелел лицом, сделался хмур.

– Всё ясно, – сказала Мара. – Ничего интересного я не услышала. Теперь вы услышьте меня. Сколько мне лет, я сама не знаю, но много тысяч. Что я скажу, вам трудно будет сразу уяснить, но вы должны попробовать. Я – мать. Но я мать не вам, а вашим прапрадедам. Из моего лона вышли те, кто родил тех, кто родил ваших предков. Мой дом далеко. Конечно, не в этом болоте, а в жаркой земле, именуемой Мани-двипа, там мой престол, он же – моя постель, а вокруг плещут волны моря бессмертия, волны нектара сладкого. Мои сосцы выкормили род людской, и я тысячи лет смотрела, как растут мои дети и дети их детей. И если мне надо было съесть своих детей ради сохранения всего рода – то я ела своих детей и их детей. И если я увижу, что есть нужда, то я съем и вас. Так же и щука ест своих мальков, чтобы уцелеть и на будущий год выметать новую икру. Она сожрёт сотню своих детей, но родит тысячу новых. В этом нет и не может быть ни добра, ни зла. Мать идёт на воровство и на убийство, лишь бы её дети выжили. Добро и зло придумали средние умы ради успокоения таких же средних умов, и вы, когда грозите мне убийством ребёнка, позорно опускаете себя на уровень средних умов, ибо не понимаете. Я отдам тысячу своих детей, но сто тысяч будут жить. Вы грозите мне, что убьёте мою любимую девочку? Так я сама сегодня же убью её. И ещё вас позову, чтобы вы всё видели. Тебя позову. – Она посмотрела на меня.

Я оставался спокоен, удерживался на уровне бестревожном, незамутнённом, я выдержал её горячий взгляд. Мне помогла моя хиппанская подготовка, моя вера в любовь.

В этой красивой, царственной самке не было ни грана любви. В её глазах пылала оранжевая смерть, всепожирающая необходимость. Съесть своих детей, чтобы потом родить новых. Если не съесть этих – не будут рождены новые.

А не рожать она не могла, ибо таково предназначение матери.

– Я знаю, – продолжала Мара, не сводя с меня взгляда, – ты её любишь, Дуняшку. А она любит тебя как старшего брата. А вы и есть брат с сестрой. Мы все тут меж собой братья и сёстры. Деревянные единоплеменники. Такова реальность, в этой реальности я могу действовать только как мать, я иначе не могу. Если мне надо сжечь церковь – я сожгу. Если надо съесть дочь – я съем. Главное – чтобы рождались новые дочери и сыновья. Вы говорите мне: остановись, а я не могу, моё лоно не может остановиться…

Мара осеклась. С улицы раздался шум. Все переглянулись. Пол задрожал: в сенях топал ногами вновь прибывший. Решительно отворил дверь. Вдвинулся мощным объёмом верховный старшина Никола Можайский, точно так же, как и мы все, источающий благодушие.

– Мир дому сему!

Прошагал мимо всех в красный угол и положил крест перед иконами, а затем, обернувшись ко всем, поискал взглядом Щепу.

– Чей там “ленд крузер” стоит, твой?

– А чего? – спросил Щепа.

– Фары не выключил. На дворе мороз, аккумулятор посадишь. По ходу, уже посадил.

Щепа торопливо встал:

– Чего ты гонишь, всё я выключил.

– Ну пойдём, увидишь.

Щепа двинулся к двери, Можайский за ним. Мара метнула подозрительный взгляд. Двое вышли. Прочие молчали.

Хлопнула дверь в сенях. Тянулась секунда.

Первым рванулся Никола Мокрый, вторым – я, за мной Авраамий.

Мара закричала страшно, далее я долгое время вообще не слышал ничего, кроме визга, переходящего в ультразвук.

Никола Мокрый накрыл её всем телом и опрокинул вместе со стулом, но она ударила снизу вверх так, что оба подлетели к потолку, Никола сверху, она снизу, ударились в потолок – посыпалась труха – и рухнули на пол, а тут уже я выдёргивал с пояса стальной трос.

Мы – все трое, кроме Анны, – были обмотаны тросами под одеждой, куски тросов заранее отмерены, теперь оставалось только сильно дёрнуть, вытащить, накинуть на тело врага и затянуть и замкнуть карабином. Сила языческой стервы была колоссальна, мы повисли на ней втроём, гроздью из четырёх прижатых друг к другу тел, тяжко метались от стены к стене.

Она кричала – мы молча сжимали, удерживали, затягивали тросы на плечах, локтях, коленях. По два троса у каждого, итого шесть. И каждое движение рассчитано. Мы тренировались, готовились тщательно.

У Анны же – свой манёвр. Анну мы исключили из отряда нападающих. Её задача – заложить засов на дубовой двери, чтобы снаружи не ворвался Щепа. Его должен был нейтрализовать Никола Можайский, во дворе. Мы не знали, что там у них вышло, и не могли знать – нас, сжимавших тело ведьмы, кидало во все стороны. Она перестала кричать и вцепилась зубами в моё лицо, я сумел вырваться. Она билась с силой непредставимой, абсолютной. Мы могли лишь предполагать её силу, а испытали, только когда