Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

– Мать-рыба? – Поляков оглянулся на Урму с недоумением. – Что за Мать-рыба?

– Ну, есть такая легенда… Что в озере живёт большая, гигантская щука, которая всем управляет. Большая щука, Мать-рыба… Древний тотем народа меря…

– Да такого народа нет давно, – ответил Поляков. – Перемешались с русскими, язык забыли. А про Мать-рыбу – это ты что-то путаешь. Есть такая книга, называется “Царь-рыба”, писателя Астафьева. В советское время вышла, давно. Очень популярная была книга, даже фильм сделали по ней. Сборник повестей из жизни сибирских рыбаков и охотников. И там, кстати, сказаны верные вещи. Если поймал большую рыбу – забираешь себе. Но если рыба очень большая, невиданных размеров, – забирать нельзя, надо отпустить. Такой обычай. И тоже, заметь, имеет объяснение. Если рыбина очень большая, сильная – она, стало быть, даст такое же сильное потомство, а это рыбаку выгодно. Отпускаешь рыбину – укрепляешь популяцию, если по-научному говорить. Так же и у охотников. Выследил зверя – добыл. Но если зверь очень крупный, сильный – не надо его трогать. У животноводов – то же самое. Сильных особей надо беречь.

– А вот у людей не так, – сказал я. – Вы вот заслуженный художник, а работаете в таких плохих условиях.

Поляков удивился.

– Отличные условия, – сказал он. – У меня было несколько мастерских, эта лучшая. Старый дом, в сторонке стоит ото всех… У меня же тут пожароопасное всё. Лаки, краски, реактивы. Печи. Условия такие, какие я сам захотел.

– Пойду, – сказал я. – Трудный день завтра, надо подготовиться. Спасибо вам.

Поляков улыбнулся:

– За что спасибо? Я ничего не сделал.

Мне стало стыдно. Надо было познакомиться с ним раньше, подумал я.

Надо обзаводиться друзьями. Деревянными, живыми, всё равно какими, лишь бы настоящими.

Вышел.

Снаружи – чудо чудесное – буря утихла и открылось небо, с облаками, летящими быстро и ещё быстрее меняющими очертания, а из просветов, со второго неба, весело били солнечные лучи, и жестяная пластина, подаренная мне, поймав жаркий луч, отчаянно и победно сверкнула, полыхнула изумрудно-бирюзовым светом так, что я едва не выронил её испугавшись – а ну обожжёт пальцы!

Утихомиренный снег лежал теперь свежей простынёй, звонко хрустел под ногами. Неподалёку радостно брехала собака. Пахло печным дымом. Мои дрова жгут, удовлетворённо подумал я.

Когда уже заводил машину – Урма подошла быстрым шагом. На ярком солнце её волосы отливали как вороново крыло.

– Подвезти? – спросил я.

– Нет, я останусь. Мы ещё поболтаем с Поляковым. Редко видимся.

– Чудно, – сказал я. – В одном городе живёте и редко видитесь.

– Да тут всё чудно, – ответила Урма. – На вот, возьми.

Протянула алюминиевую фляжку. Я потряс: внутри булькало.

– Ведьмовское зелье? Отвар из гадючьих хвостов?

Урма не улыбнулась.

– Почти угадал. Это чашечная вода. Сама собирала. У нас в лесах есть ледниковые валуны, большие камни. Если сверху в таком валуне есть углубление – в нём скапливается вода. Такой валун называется “чашечник”, по местным поверьям он священный. И вода тоже.

– И как действует? – спросил я.

– Разберёшься, – ответила Урма. – Вода сама подскажет.

– Спасибо. Мне пригодится.

– Я знаю. Вижу.

Я помедлил.

– Слушай, ну… Ты больше никому не говори, кто я такой.

Урма ждала этой фразы.

– Я сказала только Полякову. Не могла не сказать.

– Я понимаю. Хорошо, что сказала, пусть он знает. Но больше никому.

– Никому, – обещала она.

– Не хотел расстраивать… Но я, может быть, завтра опять уеду.

Она посмотрела с сожалением, усмехнулась.

– Снова в Москву? Ухаживать за стареньким дедушкой?

– Абсолютно верно, – ответил я. – В моей семье дедушек немерено, и все очень старенькие. И бабушки тоже есть. За всеми надо присматривать.

6

Есть река Волга, великая русская река, её все знают.

А есть река Толга, про неё знают не все.

Толга впадает в Волгу неподалёку от Ярославля.

Толга в переводе с языка меря значит “пёрышко”.

Однажды на берегу Толги ростовский епископ Прохор нашёл – или, в терминах церкви, обрёл – чудесным образом икону Богородицы.

Образ этот очень трогательный. Сын Божий Иисус, сидящий на руках женщины, имеет вид ребёнка лет примерно пяти, и он прильнул к матери, прижался щекой к её щеке.

В честь иконы воздвигли несколько церквей в Ярославле и в Москве, а также в Ростове Великом.

Теперь храм в Ростове называется “церковь Иоанна Милостивого в честь Толгской иконы Божией Матери”.

Церковь маленькая, от входа до амвона – двенадцать шагов.

В притворе, слева от входа, в глубокой нише, закрытой стеклом, – деревянный резной образ Иисуса, сидящего в темнице.

В средней части храма слева стоит серебряный саркофаг с мощами святого Иоанна Милостивого, Власатого. Рядом на подставке, тоже под стеклом, – его Псалтирь, рукописная, на латыни. Тут же на стене – крест Иоанна, вырезанный из кипариса. Редкий случай: сохранились не только мощи, но и реликвии, принадлежавшие давно усопшему человеку.

На прохладной поверхности раки всегда лежит лист бумаги с текстом молитвы блаженному Иоанну Власатому – для тех, кто не помнит наизусть, но желает помолиться именно этому святому.

Я же, разумеется, помню дословно.

В храме сейчас никого нет, утренняя служба закончилась, до обедни долго ещё. Я один.

Стою на прямых ногах, но перегнулся в поясе и притронулся лбом к раке и положил ладони.

Самые важные слова молитвы повторяю несколько раз: “Сохрани приход наш и люди, живущия в нем, от всякого озлобления помощию твоею”.

Это очень важно, чтобы люди не озлоблялись.

Никто не просит, не требует быть добрым. Будь каким угодно. Главное – не поддавайся злу.

То, что я задумал, – я сделаю не со зла.

Я смотрю глубоко в себя и не вижу зла, не чувствую.

Мне точно известно, как оно выглядит, каков его запах, каково на ощупь оно.

Зло не приходит как вонючий чёрт с рогами и копытами. Наоборот, зло притягательно, зло источает сладкий аромат, на вкус оно как нектар. Его вид изумителен. Зло нельзя опознать по виду, по словам – единственно по результатам.

Церковь существует не только для того, чтобы вести людей к Богу, но и для того, чтобы учить их различать зло.

Нет на белом свете другой институции, которая напоминала бы каждый день, что зло всегда маскируется под благо. Зло манит, блестит.

Мощи моего отначальника лежат под серебряной защитой, я не знаю, как они выглядят, и никогда не хотел узнать. Как-то выглядят.

Может, он вообще не походил на меня, может, он был моя противоположность: высокий, сильный, говорил басом. Я – не он, мы разные. Всё, что я могу, – это вспоминать про него как можно чаще.

За спиной слышны лёгкие шаги, я не спешу выпрямляться, хотя знаю, кто пришёл. Подождёт немного, ничего страшного.

Сегодня такой день, что спешить нельзя.