Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

– Под руку не говори, дурья возгря, – сказала Анна и осторожно вылила воду на чёрные останки, туда, где недавно был живот, и ниже живота.

Вода зашипела, испаряясь. Обрубок не шевелился. Анна сунула мне пустую флягу.

– Я не верю, – произнесла Анна. – Но глаза мои видят то, что видят.

– Вроде вышло, – сказал я неуверенно.

Бесформенное, дымящееся замерло и, похоже, даже уменьшилось в размерах. И у меня возникло чёткое ощущение, что дело свершено.

– Тьфу на вас на всех, – раздражённо сказал Авраамий. – Вот во что надо верить.

Он поднял правую руку, в пальцах держал пест.

– А ну, все отойдите!

Мы шагнули прочь. Никола Мокрый мирным движением опёрся на лопату.

– Мы не есть святые! – крикнул Авраамий. – Мы лишь их отображения! Всё, что мы можем, – это пытаться следовать их путём. Пытаться верить, как они верили. Услышь мя, Господи, воззвах тебе! Ничего не желаю, желаю лишь верить так, как мой отначальник верил! Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

Он опустился на колени перед обугленной недвижной колодой, сжал кусок меди в кулаке и ударил сверху вниз. Подождал мгновение, поднялся.

Мы подошли.

Обезглавленное тело, воняющее гарью и бензином, лишённое ног, с полусогнутыми руками, прижатыми к груди, со скрюченными пальцами, лопнуло вдоль, от ключиц до промежности.

Авраамий пнул ногой – оно распалось надвое. Изнутри – коричнево-красное, но точно цвет определить я не сумел из-за темноты.

– Аминь, – произнёс Можайский. – Зарываем.

Обугленные останки не подавали более признаков жизни.

Снова погнало злую позёмку. Костёр давно потух, угли остывали.

Землю кидали все пятеро.

Десять рук, пять лопат, закончили быстро.

Могилы – если их можно было назвать могилами – замело пургой.

Какое-то время мы стояли молча, не понимая, что всё закончилось.

Потом Можайский оглянулся.

– Э! – позвал он Щепу и свистнул. – Сюда иди!

Щепа подошёл, по пути сбивая снег с головы и плеч.

– Девочка где?

– В отеле, – глухо ответил Щепа. – Первый этаж, седьмой номер. Ну, то есть была в отеле…

– Что значит “была”?

– Они с Матрёной – единое целое. Матрёну убили – девочка почувствует.

– Ага, – произнёс Можайский. – Если мы убили Мару – девочка тоже умрёт?

– Не знаю. Может, и нет. Это одно существо, но их двое.

Можайский помедлил и сказал:

– Ладно. Будь здесь. – А нам велел: – Пошли.

И зашагал к дому.

На ходу снял грязный ватник и шапку, бросил в снег. Мы сделали то же самое.

Лица у всех четверых напоминали маски – чёрно-серые от пепла и гари. Я отшвырнул рукавицы: ладони и пальцы остались чистыми, но на запястьях – полосы грязи.

В избе шумно топтались, сопели.

Чёрная кошка игралась с клубком ниток, я понял, что это за клубок, откуда он тут: ведьма, уже уничтоженная, обронила из кармана. Теперь кошка забавлялась: толкала лапой, и шерстяной шарик катался по грязному полу.

Ну и пусть, подумал я. Кошке виднее.

Анна принесла кусок мыла. Можайский долго отмывался, низко наклоняясь над ведром, Анна сливала ему из ковша. Ведро было одно, мы все ждали.

Можайский наспех вытер лицо полотенцем.

– Теперь ты, – сказал он мне. – И быстро. Надо ехать.

– Все поедем, – предложил Никола Мокрый.

– Нет. Вас она не знает никого. – Можайский хлопнул меня по плечу (я намыливал физиономию). – Его – знает. А меня тем более. Я тот, кто её всему научил. Я прятал её у себя в Можайске, пока она не окрепла. Я делал ей свидетельство о рождении, я оформлял отцовство Антипу Ильину. Девочка, Евдокия Ильина, должна была быть с нами. Может быть, ещё не поздно.

– А если поздно? – спросила Анна.

– Посмотрим. Наш парень с ней подружился. Если она в отеле – он уговорит её выйти.

– А потом? – спросил я, подставляя ладони под струю воды. Ковш в руках Анны сильно дрожал, вода лилась мимо.

– Сказал же: посмотрим. У меня рука не поднимется. Думаю, у тебя тоже.

Я выпрямился. Можайский смотрел на меня пристально.

– Есть вариант, – произнёс он, голос скрипел, как старая дверь. – Мы возьмём с собой прихвостня. Он её выведет, и он же всё сделает.

Я ударил ногой по ведру, оно опрокинулось, серая мыльная вода хлынула на пол, под ноги всем.

– Вы чего? – спросил я. – Вы серьёзно? – Посмотрел на Авраамия: – Брат, ты чего? Ты этого хочешь?

– Нет, – ответил Авраамий. – Господь с тобой.

– А ты? – спросил я Анну.

– Нет.

– Никто не хочет, – сказал Никола Мокрый. – Иначе мы тогда звери, а не люди.

– Мы не люди, – сказал Можайский. – Нам до людей, как до луны. Но наши отначальники сокрушали языческих идолов, так же и мы будем.

– Не сокрушали, – возразил Авраамий, – сначала уговаривали. Сокрушали потом, когда уговоры не помогали…

И он посмотрел на Анну, взглядом прося поддержки. Анна кивнула.

Грязная вода ушла, просочившись сквозь щели в полу. Но теперь сильно пахло мылом.

– Уговоры, – сказал Можайский, – никогда не помогают. Только дела.

– Короче, – сказал я. – Едем вдвоём. Щепа останется. Говорить с Дуняшкой пойду я один, ты жди в машине.

Можайский выслушал, склонив лобастую голову.

Седую свою бороду он плохо обтёр, теперь в ней блестели капли.

– Мне нравится твой настрой, – похвалил он. – Время идёт, поехали.

– Нет, – ответил я. – Не “поехали”. Сначала пообещай. При всех. Богом поклянись, что не тронешь ребёнка.

Можайский нахмурился и сразу сделался старше лет на двести.

– Извини, сынок. Не могу обещать, тем более Богом клясться. Дуняшка мне в сто раз дороже, чем тебе. Но обещать не буду. Едешь или нет?

Я не двигался.

– Может, и не надо ничего, – негромко предложила Анна. – Куда она денется, отроковица? Потом отыщем её, Господь управит…

– Сами управимся, – сказал я. – Ладно, едем.

– Рожу оботри, – сказал Авраамий, – на улице мороз, обледенеешь.

Мы летели через метель. Сверкали фиолетовые мигалки.

– Она ребёнок, – говорил Можайский как будто самому себе, как будто давал понять, что не пытается меня убедить, да и нельзя было меня убедить. – Ребёнок, девочка маленькая. Но это не должно нас обманывать. Сатана может явиться в любом виде. Например, как девочка. Она будет улыбаться, смеяться, у неё будут бантики в волосах… Она будет любить шоколадки… А внутри – сатана.

– Значит, отчитаем, – отвечал я, – изгоним из неё сатану. Найдём самого лучшего читаря, и он её отчитает. А не выйдет – тогда запрём в четырёх стенах. Я сам её буду караулить. Жизнь на это положу, больше ничего не буду делать. Мне всё равно заняться нечем, вот будет занятие.

– Горячий ты внутри, – сказал Можайский. – Ещё немного, и живым станешь.

– Мне всё равно, какой я. Мне главное, чтобы дети не умирали.

Поминутно я думал, что