Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Нефед, сбитый Дашей, отлетел к окошку, ружье загремело о порог. Едкой пороховой гарью наполнило избу.

Никто еще не пришел в себя — Лешка вытянул из кармана нож и на виду у всех сорвал с него берестяные ножны. Белая пена вскипела у него в углах губ. С дикою силой одной рукой поставил Нефеда на ноги. Нож дважды пропорол залосненную поддевку и сатиновую рубаху, войдя вглубь по рукоятку. Нефед еще постоял на ногах, уже отпущенный Лешкой, ошалело хлопая ресницами, — и подкошенно рухнул.

Лешка вытер лезвие о штанину. На выходе из сеней оглянулся на поверженного Валерку. Окровавленный нож яростно отшвырнул. Он вонзился в порог. Тяжелая наборная рукоятка долго качалась на гибком лезвии.

Видно было, как Лешка пробежал через огород, перемахнул прясла и рысью через пашню подался к лесу.

Щенок с визгом метался по двору. Наконец, продрался сквозь дыру в плетне. Большими веселыми скачками, играя со снегом, догнал рабочего. Тот на бегу приласкал его. Перед лесом Лешка остановился и попытался прогнать щенка — глупый пес не послушался. Оба они скрылись в лесу. На заснеженной пашне осталась петлистая цепочка следов.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Среди всеобщей растерянности в партии только два человека не потеряли головы. Едва прибрали и обмыли Валерку, Вера подоила корову и выгнала за ворота — стадо давно уже прошло, — накормила чушек, направила чугунки, кастрюли и сразу же принялась отмывать кровь, пока она не крепко еще въелась в некрашеные плахи — скоблила и драила их с каким-то даже небывалым остервенением, будто именно в этой работе и заключался теперь главный смысл. Обо всем остальном заботился Гриша, подсказывал, кому что сделать, давал распоряжения; и все обращались к нему, словно он уже был начальником партии, хотя, кроме самого Гриши да Анатолия Кузьмича, мало кто отдавал отчет, что Ширявин вскоре может оказаться отстраненным от должности — кто-то же должен был понести наказание за ЧП. Гриша позвонил в районную милицию, дал телеграмму в управление, велел шоферу готовить машину в дорогу. Антонов переоделся в белую сорочку и повязал черный галстук.

Из управления в тот же вечер пришла ответная телеграмма, требовали немедленно сообщить письменно подробности ЧП и выслать отчет по форме. Телеграмма была пространная, на лишние слова не поскупились. Особенно настоятельно — трижды — повторялся один и тот же вопрос: связана ли гибель коллектора Дубилина с производством или же это бытовой случай? Телеграмма была адресована двоим: Ширявину, Антонову — и в этом Гриша справедливо усмотрел добрый для себя знак: с ним уже считаются в управлении.

Ширявин ни во что не мог вникнуть, ходил, опустив руки, совершенно подавленный. Письменное объяснение и отчет по принятой форме — для этого имелись специальные типографские бланки — составил Гриша. Смерть Валерки была классифицирована как «несчастный случай со смертельным исходом, происшедший в нерабочее время и не связанный с производственной деятельностью». Еще проще было заполнить бланк — требовалось всего-навсего поставить крестик на пересечении соответствующих граф. Только подписывать оба эти документа Гриша не стал, как ни льстило ему расписаться за начальника, благоразумней было не впутывать в эту историю свое имя. В конце концов, все произошло, когда начальником был Ширявин, — ему и расхлебываться. А поставишь свою подпись, доказывай потом, что ты не причастен.

Старший Дубилин в первый же день вылетел из Москвы на реактивном самолете, на исходе ночи прибыл в Иркутск и здесь пересел на винтовой; последние две сотни километров проделал на «АН-2».

Еще во Внуково, едва только громадный «ТУ-104» оторвался от земли, Дубилин испытал страх — почувствовал себя человеком, покидающим родину. Когда-то, не так давно, впервые увидев на журнальном снимке четко спланированную внутренность нового многоместного самолета, он больше всего восхитился равномерной дозировкой полетного уюта — каждому пассажиру одинаково удобное комфортабельное кресло. Воздушный лайнер воплощал его представления о справедливости: всем поровну. «Конечно же, все это чепуха, — тогда же подумал он, — но не здесь ли вот, в конструкции пассажирского салона, закладывается основа прообраза будущего уклада жизни?»

А теперь, когда он сам поместился в просторном откидном кресле, ему вдруг стало тошно от этого рационального уюта. Вдруг выяснилось, что на самом деле более всего ему дороги презираемые им мелочи быта, которые прежде он никогда не замечал и не ценил.

Подтянутый, опрятно и строго одетый человек лет двадцати пяти поспешил навстречу Дубилину.

— Григорий Ильич Антонов, прораб партии, где работал ваш сын, — отрекомендовался он и взял из рук Валеркиного отца нетяжелый саквояж.

— Вас доставят на место, — сказал Гриша, помещая саквояж Дубилина в багажник.

— А вы?.. Вы разве не едете? — спросил Дубилин.

— С большою бы охотою, но должен ехать в Улан-Удэ за цинковым гробом, — с приличной для случая грустью произнес Гриша. — Если сам не займешься…

— Да, конечно, — согласился Дубилин и, помедлив, спросил: — Как все это случилось?

Гриша твердо посмотрел в лицо пожилого Дубилина. С первого взгляда никакого сходства между отцом и погибшим сыном нельзя было заметить. Разве что подбородок и разрез глаз чуточку похожие.

— Ваш сын слишком поспешно и необдуманно принимал решения.

Хотя в словах Антонова и не содержалось никакого объяснения, Дубилин все же понял, что подразумевал прораб, и мысленно согласился с ним. Он и сам догадывался, что причина Валеркиной гибели — безрассудство и поспешность. Именно эти качества в характере сына еще тогда, когда Валерка жил в семье, больше всего беспокоили Дубилина.

Изотовский дом перестал походить на крепость: был открыт всем, кому хотелось. То и дело брякал засов калитки, кто-нибудь входил во двор, мимоходом разглядывал стоящую у поленницы черную райкомовскую машину, не отмытую от дорожной грязи.

Все двери в доме распахнуты: и в сени, и в среднюю клеть, и в обе жилые половины. Уже начало крепко смердить — запах свежего тления ощущался даже на крыльце.

Секлетинья, опустив веки, неслышно ходила по дому. Сплошная заживающая короста не давала ей сгибаться и повертываться туловищем. Нефед