Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Дементий, чуть только скрывая торжество, хозяином вертелся по двору, заглядывая в дом, понукал жену и дочь, которые и без того делали всю работу по хозяйству. Успел-таки стянуть и припрятать кое-что из сбруи — с кого теперь спросят?

Уходя от Изотовых, наведывали и другого покойника: всякий достоин, чтобы с ним проститься. В пустом помещении — геологи на время перебрались жить в палатки, которые раскинули позади огорода — середина занята раскладными столами. Одного стола под гроб было мало, поставили три. Обезображенное лицо Валерки прикрыли белым полотном — видно нос да губы.

Старший Дубилин с непокрытой головой стоял у гроба, не замечая входивших. На нем просторный реглан из дорогой шерсти — и за дорогу нисколько не помялся. Все невольно замечали этот реглан, без расспросов принимая Дубилина за крупного начальника. Кто бы не приезжал в Дальнюю Клиновку: районное начальство или повыше — всякий надевал в дорогу что попроще, только разве что галстук повязывал для чину, чтобы отличаться от простых. Да и эта примета уже терялась: многие и свои мужики, больше, правда, из молодых, начали носить. А тут уж никакой ошибки: реглан не галстук — за десятку на купишь.

И только переведя взгляд на покойника люди вспоминали, что и здесь тоже горе, — бабы потихоньку всхлипывали, ребятишки молчаливо переминались с разинутыми ртами.

Долгую ночь, проведенную в пустой избе наедине о телом сына, старший Дубилин ворошил в памяти прошлое. Себя он винил только в одном: не сумел с детства привить Валерке собственную твердость и решимость жертвовать всем ради главного. Точнее, не внушил ему именно то, что для самого было главным. Ошибка была в этом, остальное уже нанизывалось на нее. Тверд всегда тот, кто верит не колеблясь. Именно таким и был сам Дубилин. Но сына не сумел вырастить таким. Он сейчас даже не представлял, что для Валерки было главным в жизни, если и было что. Его собственный сын вырос с гнилой сердцевиной, а он, отец, прохлопал: как же это случилось?

Люди очень часто в глаза и за глаза называли его жестоким и бессердечным. Вначале людская несправедливость обижала, но скоро научился снисходить к человеческим слабостям. Чаще всего люди и сами не знают, что для них благо, что зло. И потому тот, кем это постигнуто, обязан быть непримиримым и требовательным. К тому же от других он никогда не требовал сверх меры — больше, чем мог или готов был выполнить сам.

Осенней ночи хватило передумать о многом. Посторонние мысли приходили сами собой, даже если Дубилин прогонял их. Он уже не помнит, когда последний раз был в простой крестьянской избе. Откровенно говоря, и не представлял себе этакой старины — точно очутился в прошлом веке. То есть он знал, что остались еще где-то глухие села, деревянные дома, плетни, амбары, колодезные журавли, даже иконы и церкви, — но все это воображал только в уме, а не в натуре. Словно люди, которые жили в тех селах, жили не сами по себе, а специально для него, для таких, как он: чтобы было кого переделывать, переубеждать. А тут его воочию грубо обступили настоящие небутафорные бревенчатые стены, выжелтевшие от времени, отесанные топором, нештукатуренные и некрашеные. Можно подойти и пощупать. Никак им не меньше веку. Две свечи в изголовье гроба освещали избу — мышиная копошня и писк слышались в сумраке по-за углам, в притворенное окошко заносило густой навозный воздух, говоривший о чужой, неведомой Дубилину жизни.

Прочность старого дома была враждебна. Своим существованием кондовые бревна этих стен отрицали то, что дорого было ему, Дубилину. Будущая новая жизнь, которую он постигал мысленно, не примирялась со старым укладом. Эта бревенчатая крепость держалась на другой вере. Нельзя жить в таких вот домах и верить в новое. А изменить уклад можно, только раскатав эти избы по бревнышку и построив все заново. Либо сидеть и ждать, когда сгниют сами собою. Нет. Лучше какие угодно жертвы, чем пассивное ожидание. И с этим бытом, с этой жизнью его сын готов был породниться. Разве могло случиться такое, если бы он сумел воспитать сына таким, каким был сам? Он слишком был занят переустройством жизни других, что упустил из виду, кто же станет продолжателем его дела. Казалось, этого и не нужно — все, каждый будет продолжателем. Ошибался!

Мысль, что он ошибается и теперь, не могла прийти ему: он был убежден в своей правоте. А сомневаться не умел.

Силой воли он оттягивал приступ отчаяния до тех пор, когда гроб с телом сына будет доставлен в Москву на самолете. Завтра для этого должны привезти специальный цинковый ящик.

А в другой половине, через две стены, у гроба сына всю ночь пробыл Афанасий Прокопьевич. Мигавшие свечи и лампадка у иконы освещали избу. Черные стеклины окон отражали их поминальный свет. И за окнами во тьме тоже виднелись эти же стены. Их знакомая надежная и прочная крепость давала опору старику: покуда они стоят, не рухнет семейщина. Он боялся не за себя — за род свой, за устои семейщины: вне их жизнь для него не существовала. Страшно подумать, куда теперь все может пойти без Нефеда? Дементий раскатает и вывезет на тракторном прицепе в город продать. Кто заменит его самого? Некому. Если бы за спиной и рядом с ним не было надежных бревенчатых стен, не озарялись бы лампадным светом потомственные образа, старик не перенес бы муки отчаяния. Почему крепкие стены не удержали Петрована? Зачем же строить на века, если внукам и детям не нужен родительский кров? Они уходят невесть куда, забывая не предавшую их веру отцов.

Афанасий Прокопьевич не думал об этом, не называл даже в мыслях, но в глубине знал: похоронит старшего сына и поедет к Петровану. Добьется свидания и, если тот согласится, пообещает вернуться в дом и стать хозяином, простит ему все. Только бы не попал дом в руки пустобреха!

Шофер, привезший Дубилина, оставался безучастным к чужому горю, только расспросил, как все получилось. Целый день он сидел в машине, читал книжку. Завтрак, обед и ужин ему подавала Вера. Он брал миску через дверцу, а потом выставлял посуду на