Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

тут же, с газетой в руках, мысленно повторить и накрепко запомнить всё самое важное из прочитанного. Его несколько суховатое, тонко очерченное лицо, с приподнятыми бровями, выглядело в такие минуты строже и вместе с тем становилось светлее, будто освещенное изнутри какой-то необычной, хорошей мыслью.

«Да, стране нужен лес, очень нужен. Не меньше, чем уголь или металл. Подумать только: нашего леса ждут строители Сталинграда, шахтёры Донбасса, строители гидростанций на Волге и на Днепре! Им дорог каждый лишний кубометр, а мы здесь ежедневно не додаём сотни кубометров. Этому не может быть оправдания. Впрочем, никто, кажется, и не собирается оправдываться. Даже перед самим собой…».

Пелевин медленно перевернул страницу. Теперь он читал каждую заметку: «Предпраздничная вахта металлургов», «Новый город на Волге», «Машиностроители перевыполнили свои обязательства», «Честным трудом будем крепить дело мира». Не одна область — вся страна предстала перед Пелевиным на страницах газеты, и он уже не мог оторваться от неё. Всюду шло великое созидание. Как бы далеко ни находились те места и люди, о которых рассказывалось в газете, Пелевин воспринимал каждое известие о них с такой же радостью и волнением, как если бы читал об успехах своих, снежнянских, лесозаготовителей. Он был убеждён, что придёт время; когда и о них слава разнесётся по всей области, а, может быть, и по всему Союзу… Но сейчас было обидно и неловко от сознания, что Снежный в долгу перед страной. Отложив газету, Пелевин снова задумался.

Стук в дверь прервал его размышления.

Окутанный морозным облаком, вошёл Прокопий Иванович. Был он теперь не в рабочей телогрейке, а в длинном, старинного покроя, пальто, наглухо застёгнутом на огромные пуговицы. Старик, видимо, чувствовал себя в нём стеснённо и неуклюже, так как надевал пальто редко, только по праздникам. Плотно притворив дверь, он отряхнулся, снял высокую барашковую шапку, и смущённо разглаживая ребром ладони короткие жестковатые усы, прошёл к столу.

— Добрый вечер, Сергей Павлович. Извини, что в поздний час беспокою, не утерпел — дай, думаю, загляну на огонёк. Я ведь тебя приметил давеча, как ты со станции шёл. В леспромхозе побывал?

— В леспромхозе. Да ты разденься, у нас тепло. Может, чайку выпьешь? Я налью стаканчик, — предложил Пелевин, обрадованный и вместе с тем удивлённый приходом Зотова. «Неспроста он явился в поздний час. Наверно, на участке что-нибудь случилось».

— Спасибо. Пальто я, пожалуй, сниму, что-то тяжеловато в нём с непривычки. А насчёт чаю, Павлыч, не беспокойся, я ведь только что от своего самовара.

Скинув с плеч пальто, Прокопий Иванович облегчённо передохнул, присел на краешек стула.

— Ну, что нового в леспромхозе? Поведай, ежели не секрет.

— В нашем деле всё на виду, — улыбнулся Пелевин. — Областную газету, полагаю, каждый день читаешь, там и о нас упоминают. Только вот похвалить что-то не торопятся, всё больше поругивают, верно?

— Не хвалят, верно, — согласился Прокопий Иванович. — Однако и ругают не так чтобы очень…

— А зря. Хорошая ругань иногда тоже помогает. Мне сегодня, между прочим, здорово попало от начальства. Главное, мне и крыть нечем, потому что сводки мы им каждый день посылаем, а в них, сам знаешь, одни прорехи, кубометров маловато показано.

— Скоро больше начнём показывать, Сергей Павлович, — нахмурясь, сказал мастер и жилистой ладонью медленно разгладил скатерть. — Они, что же, хотят, чтобы мы сразу рекорды давали?

— Почему — сразу? — живо возразил Пелевин; его серые глаза вдруг заметно потемнели. — Поточным методом мы уже второй месяц работаем, а техника у нас и до этого была. Пора бы уж кое-чему научиться. У Панкратова вон рекордсменов нет, а комплексная выработка до трёх с половиной кубометров доходит. Значит, не в рекордах дело, так ведь?

— Панкратов нам теперь не указ, даром что он недавно с курсов, — глуховато проговорил Прокопий Иванович. — У Селезнева и Попова выработка на одного человека не меньше.

— Правильно. Очень хорошо. Но у Панкратова срывов не бывает, он изо дня в день наращивает темпы, — с явным вызовом сказал Пелевин.

— Другие тоже не пятятся… Да и я, кажись, с мёртвой точки сдвинулся. Сегодня при трёх тракторах сто сорок кубометров отгрузил, хоть верь, хоть не верь.

Брови Пелевина взметнулись ещё выше, довольная улыбка осветила лицо.

— Ну, поздравляю. Не с большими кубометрами поздравляю — кубометров ты ещё мало дал, — а с первым успехом. Рад, что ты не отступаешь перед трудностями, стремишься идти в ногу с другими. Понимаю, в твои годы всё даётся труднее, чем в двадцать лет. Знать бы, что обрадуешь сегодня этой новостью, я бы и в леспромхозе иначе разговаривал — потвёрже да посмелее. Может, и слово бы дал, что в ближайшее время Снежный наверстает упущенное.

— Радоваться-то ещё рано, Павлыч, — озабоченно сказал Зотов. — Однако слово такое мог бы дать, зря ты оробел. Начальство за нас тревожится, а ты взял да и отмолчался, вроде и дело не твоё. Нехорошо. Ты ведь парторг, за всех нас первый ответчик, вот и надо было ответное слово сказать. Думаешь, краснеть бы потом за нас пришлось? Не пришлось бы. Конечно, этак неделю назад, я бы, пожалуй, не поручился за себя, а сейчас — поручусь. И каждый бы поручился, можешь не сомневаться. — Прокопий Иванович посмотрел в смеющиеся, снова посветлевшие глаза Пелевина и, улыбнувшись, добавил: — Да ты ведь и без меня это знаешь; чего ради я тебя, в самом деле, агитирую?

— Я хоть и знал, что люди не подвели бы, но теперь ещё больше в этом убедился, — серьёзно сказал Пелевин. — А обещания я потому не дал, что мы уже одно обещание дали, зачем же повторяться? Выполним своё обязательство — честь нам и хвала, не выполним — грош цена всяким обещаниям, сколько бы мы их ни давали. Так или не так?

— Верно, Павлыч, — кивнул Зотов. — Обязательство наше всё равно, что клятва, я так понимаю. О нём, может, и в Москве известно, его нельзя не выполнить. — Он откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки; задумчивая улыбка смягчила его строгое, морщинистое лицо. — Читаю я, Павлыч, о гидростанциях, которые на Волге и в других местах строятся. Великое дело задумала наша партия, прямо сердце радуется. Прежде я, бывало, всё жалел, что старею, до коммунизма не дотяну, а теперь у меня о другом забота: как бы не оказаться в хвосте. Вот ты, Павлыч, обрадовался, что мы сто сорок кубометров дали. А мне, правду сказать, ещё обиднее на себя стало. Ведь по стольку мы каждый день могли бы давать, почему же этого не добивались? Могли бы, а не делали, — ну, разве не обидно? Выходит, в полсилы