Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

волки, но в конторе неизменно горел свет, звонил телефон, и Разгулов бодро докладывал в леспромхоз, что, несмотря на заносы, работы в лесу продолжаются. С тех пор прошли годы, в Снежном появились и двухэтажные дома, но контора осталась на старом месте. В одной из комнат сидели бухгалтер, счетовод и статистик, в другой был кабинет Разгулова. Как и во всякой конторе, здесь, особенно по вечерам, всегда бывало шумно и многолюдно. Люди приходили сюда со своими нуждами, улаживали хозяйственные дела, обменивались новостями, разнося их потом по всему посёлку.

Пелевин прошёл в кабинет.

Начальник лесопункта сидел за массивным столом, не сняв шапки и чёрного, подпоясанного армейским ремнём полушубка. На столе стояли телефон, лампа под абажуром и мраморный прибор, одна из чернильниц которого была до краёв наполнена яркокрасными, «разгуловскими» чернилами. Писать Разгулов любил, однако, лишних бумаг на столе не терпел. Под стеклом лежал всего один, присланный из обкома партии, документ — график вывозки древесины по леспромхозу на четвёртый квартал.

Григорий Александрович Разгулов пришёл на лесозаготовки вместе со своим отцом и старшими братьями в 1936 году. Правда, он уже не застал поперечной пилы, зато лучковкой ему довелось поработать изрядно — вплоть до самой войны. Самолюбивый и самоуверенный, Разгулов взялся за работу с большим желанием. Энергии в нём было тогда в избытке, дело показалось ему вполне посильным, и он «гнал» проценты с лёгкостью невероятной. Была вначале у Григория Александровича мечта поучиться, овладеть хотя бы азами теории, чтобы стать мастером лесозаготовок. Но вскоре его имя замелькало в газетах, о нём говорили на собраниях, ставили в пример, — и это Разгулову чрезвычайно льстило. «Подождите, я ещё не то покажу», — думал он, веря, что не найдётся в лесном деле таких трудностей, которые оказались бы ему не по плечу. Слава его росла, и Разгулов уже неохотно заговаривал об учёбе, когда кто-нибудь из начальства напоминал ему о ней. «Ну, чего ради стану я лучковку изучать? Или там разную технологию, если я её собственным горбом узнал, вот этими руками? Не больно хитрая наука, чего уж там… Силу да волю надо иметь — вот в чём суть».

И ещё были мысли, которыми Григорий Александрович не делился ни с кем. «Уеду — и через месяц меня здесь все забудут. Небось, ни один чорт не вспомнит. Другие будут греметь… Раз я новатор, мне и без курсов должны в первую очередь бригаду доверить. Да что бригаду — я и с лесопунктом справлюсь. Вот где можно было бы развернуться! Уж я бы всех на ноги поставил, всё бы у меня колесом завертелось…».

К Разгулову приезжали лучкисты из других леспромхозов, перенимали опыт. Он снисходительно рассказывал о своём методе валки, об уходе за инструментом, учил отдельным приёмам. Чужих советов Григорий Александрович не любил, предпочитая до всего доходить своим умом.

На фронт он ушёл добровольцем. После тяжёлого ранения, Разгулов, с орденом боевого Красного Знамени на груди, вернулся домой с намерением поступить в лесомеханический техникум, тем более, что врачи решительно запретили ему физический труд. Однако учиться было некогда: страна требовала леса, а работников на делянках осталось мало. Разгулова послали бригадиром на Березовский лесопункт. Вскоре он стал мастером, но попрежнему не оставлял любимой лучковки, работая иногда целыми днями наравне с другими лесорубами. Получив назначение в Снежный, Григорий Александрович и не подумал обидеться, как прежние начальники, на «ссылку» в самый глухой и трудный лесопункт, а с жаром взялся за дело. Теперь, когда он обладал большой самостоятельностью, имел в подчинении десятки людей, ничего недостижимого для него не могло быть. Война подходила к концу, и Разгулов скоро почуял, какие блестящие перспективы открываются перед Снежным в связи с развернувшейся в эти годы механизацией лесозаготовок. И не ошибся: через пять лет он уже возглавлял самый крупный в леспромхозе лесопункт и при удобном случае с гордостью говорил, что Снежный «вывел в люди» он, Разгулов.

В первые дни по приезде Пелевина в Снежный между начальником и техноруком сложились довольно своеобразные отношения. Григорий Александрович попытался резко разграничить обязанности, заявив, что предоставляет Пелевину полную свободу командовать техникой, а на себя берёт руководство людьми. Припомнив отзыв о Разгулове главного инженера леспромхоза, Пелевин подумал было, что начальник лесопункта попросту шутит — настолько подобное разграничение показалось техноруку нелепым. Однако, приглядевшись, Пелевин понял: Разгулов уже давно и совершенно искренне считал, что технорук обязан «двигать» всякую технику, а до людей ему нет и не может быть никакого дела. Сказывалось, очевидно, не только приблизительное знание Разгуловым этой техники, но и, главное, глубокая уверенность в том, что никто лучше его не сумеет руководить людьми с наибольшей пользой для дела. И ещё заметил Пелевин, что для Григория Александровича принцип единоначалия является основным, за него он готов был сражаться с кем угодно и по любому поводу. Пришлось Пелевину на первых порах действовать, строго придерживаясь буквы леспромхозовского устава. Он вскоре взял на себя руководство производственной деятельностью лесопункта, и Разгулов, почувствовав, что половина забот свалилась с его плеч, переменил своё отношение к техноруку. Однако в душе завидовал ему и злился, когда Пелевин неопровержимыми доводами доказывал начальнику правильность тех или иных, принятых без Разгулова, технических новшеств. Впрочем, было одно обстоятельство, во всех отношениях приятное для Григория Александровича: лесопункт уверенно шёл в числе передовых, и слава Разгулова, как умелого руководителя, росла день ото дня; Пелевин же, по сути, оставался в тени.

При входе Пелевина Григорий Александрович поспешно закрыл какую-то книгу и сунул её в ящик стола. «Опять, наверно, устав штудирует. Все должностные обязанности на-зубок выучил, только до своих никак не доберётся… Даже шапки не снял, чтобы все видели, какой он занятой человек», — подумал Сергей Павлович.

Разгулов, широким жестом придвинув Пелевину пачку «гвардейских», густым, издавна охрипшим басом проговорил:

— Кури. Это мне жена из Крутой Горки привезла. Хочу отвыкать от трубки… Ну, что там в лесу нового? Рассказывай.

Крупное мясистое лицо Разгулова, чисто выбритое, приняло добродушно-снисходительное выражение.

— То-то и плохо, что на делянках всё идёт по-старому, — закуривая, сказал Пелевин. — Не знаю, как у тебя, у меня же впечатление создалось такое, будто годовой план мы уже выполнили, и торопиться нам некуда. Этак и осрамиться недолго. До нового года считанные недели остались.

— Боже мой, откуда такая паника? — с весёлым недоумением спросил Григорий Александрович. — Я видел сводку за вчерашний день. Вывезено шестьсот кубометров, как раз столько, сколько предусмотрено графиком. Что ты волнуешься?

— Волнуюсь, что за нами числится ещё долг за летние месяцы. Сейчас требуется отгружать не менее