Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

нечто вроде свода рациональных приёмов и правил, из которых мастер мог выбрать и применить у себя наиболее подходящие к местным условиям. Выяснилось, например, что даже такой, на первый взгляд, несложный процесс, как раскряжёвка древесины, организован у каждого по-разному. Разница обнаруживалась иногда в мелочах, но именно они-то и обусловливали выработку. Верхние склады, несмотря на имеющиеся стандартные схемы, также устраивались различно. Панкратов, к примеру, имел две приёморазделочных площадки да ещё намеревался оборудовать запасную, тогда как Зотов обходился одной, и Панкратов легко доказал, почему выгоднее иметь не одну, а по меньшей мере две площадки.

Прокопий Иванович пришёл на совещание хмурый, насторожённый, с виноватым видом. Постепенно, однако, он оживился и, повидимому, забыв о предстоящем отъезде, со свойственной ему горячностью включился в общий разговор. Уходя, задорно сказал Панкратову:

— Теперь держись, Афанасий, нето живо на пятки наступим…

Панкратов, не желая портить Зотову настроение, умолчал о приезде нового мастера и только улыбнулся в отпет…

Пелевин остался в конторе один. Попробовал было переписать текст передаточного акта, но не кончил, набросил на плечи полушубок и пошёл на станцию.

Как всегда, на станции было оживлённо и шумно. Вдоль путей горели на столбах лампочки. Кондукторы, помахивая фонарями, обходили гружённые лесом составы, проверяли сцепы.

Снегопад прекратился, небо очистилось, с севера потянуло холодом, и над лесом время от времени полыхал синевато-белый веер полярного сияния. Он то ярко разгорался, приближаясь из бездонной тьмы к Снежному, то затухал, выбрасывая в сторону слабые, неуловимо колеблющиеся лучи. «Надо готовиться к морозу», — подумал Пелевин, на все пуговицы застёгивая полушубок.

Он пересек пути, засыпанные свежим слоем снега, настолько мягким, что при каждом шаге из-под валенок вздымалась белая пыль, и вышел на перрон. Собственно, перрона, как такового, пока не имелось, а просто была утрамбованная шлаковая площадка подле дежурной будки. Пелевин заглянул в будку. Дежурный сказал, что теплушка опаздывает. «Дорогу, видать, замело, осторожно едут», — добавил он, заметив, что технорук посмотрел сперва на график движения, а затем на часы. Было далеко за полночь.

Пелевин снова очутился на улице. Северное сияние заняло почти полнеба. Весело перекликались паровозы. Не верилось, что именно они, такие маленькие, словно игрушечные, с такими пронзительными, тонкими голосами, способны стронуть с места и тянуть за собой множество платформ, доверху нагружённых тяжёлыми брёвнами. Снопы искр и раскалённых угольков стремительно извергались из паровозных труб, с сердитым шипением зарываясь в снег.

Пелевин вспомнил о матери, которая, наверно, трижды разогревала ужин и в конце концов легла спать. Он мог бы, как советовал Разгулов, поручить нового мастера заботам завхоза, но тот, конечно, давно спал, и Пелевину не хотелось его тревожить. К тому же Сергея Павловича попросту одолевало любопытство: что за человек эта Устинова? Неужели Разгулов окажется прав, предсказывая возмущение Зотова подобной заменой? Он даже попытался мысленно представить себе её внешность и тут же рассмеялся: при чём же тут, в самом деле, внешность? Вот знать бы, какой у неё характер… Одним словом, не признаваясь в том самому себе, Пелевин волновался. Полчаса ожидания показались ему невероятно долгими.

Наконец вдали блеснул прожектор паровоза. Красный шлейф искр стлался над поездом, затухая где-то за последним вагоном. Сергей Павлович огляделся: из встречающих был только он один. Паровозик, тяжело отдуваясь, остановился возле дежурки. Тотчас из обеих теплушек высыпали пассажиры, но это были, несомненно, не новички в Снежном: не задерживаясь, они быстро разошлись каждый своей дорогой. Пелевин, не спуская глаз с дверей вагона, пытался закурить. Спички гасли одна за другой. Так он и подошёл с незажжённой папиросой во рту к девушке, нерешительно остановившейся в двух шагах от теплушки.

— Товарищ Устинова, если не ошибаюсь?

— Да, — обрадованно сказала она, сразу берясь за чемодан.

Пелевин заметил, что губы с трудом повиновались ей; как видно, вагон не отапливался, и девушка изрядно озябла.

— Скажите, пожалуйста, как мне пройти в контору? Или оттуда уже все разошлись? — спросила она.

— Пожалуй. Время позднее. Впрочем, пойдёмте, тут недалеко. Я технорук лесопункта Пелевин, будем знакомы.

— Здравствуйте. — Устинова неловко стянула тонкую шерстяную перчатку и слабо пожала протянутую руку Пелевина. — Разве вас предупредили о моём приезде?

— Да, конечно. Мы ждали вас. Давайте ваш чемодан. В конторе вы быстро отогреетесь, идёмте.

У неё, кроме чемодана, был ещё узел. Пелевин взял и его. Обойдя заиндевевший паровоз, они пересекли линию и по заметённой тропинке пошли на огонёк, оставленный Пелевиным в конторе. Уже на крыльце Устинова сказала:

— А у вас стало светло. В прошлом году лампочек на улице ещё не было.

— Вы бывали здесь? Почему я вас не помню? — удивился Пелевин.

— Собственно, я только проезжала Снежный. Мы проходили практику на Биряковском лесопункте.

— А, — кивнул он, открывая дверь. — Значит, эти места для вас не новы?

— Выходит, так.

Они вошли в кабинет Разгулова. Пелевин поставил на скамью чемодан и узел, потрогал ладонью полуостывшую печку и решил протопить её ещё раз. Выбирая поленья посуше, он незаметно наблюдал за Устиновой.

На ней было серое, по моде сшитое пальто, серый пуховый платок, маленькие, как видно, подобранные по ноге чёрные валенки. Из-под платка выбивались светлые волнистые пряди, которые она сейчас поправляла непослушными с мороза пальцами. На побледневшем лице резко выделялись тёмные, с продолговатым разрезом, глаза. Вскоре лёгкий румянец окрасил щёки, и взгляд, до этого несмелый и выжидающий, стал живее и увереннее. Пелевин тотчас отметил про себя эту перемену, однако, всё ещё не мог решить, понравилась ему Устинова по первому впечатлению или нет.

— Отогрелись немножко? — спросил он, отходя от печки. — Начальник лесопункта был извещён о вашем назначении, но приказа мы не получили. Он не с вами?

— Да… Вот, пожалуйста. — Девушка протянула Пелевину сложенный вдвое лист.

— Теперь всё в порядке. Завтра мы вас оформим по участку, а дня через два-три можно будет принимать делянку. Вам сказали в леспромхозе, на чьё место вас посылают?

— Был такой разговор, — кивнула она; развязав платок и расстегнув пальто, Устинова присела к столу. — Этот Зотов, кажется уже не молодой. Разве ему не пришлось учиться раньше?

— Нет, он был на курсах дважды, и оба раза до войны. А тогда поточного метода не существовало. Но у него громадная практика.

— А у меня её почти нет, — сказала Устинова, глядя на Пелевина и желая, видимо, угадать, какое это произведёт на него впечатление. — Мне, наверно, трудно будет работать после Зотова, — не то спрашивая, не то утверждая, добавила она.

Пелевин встретился с ней глазами, ободряюще улыбнулся.

— По-моему, не труднее, чем после кого-либо другого… У вас за плечами четыре года