Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

– Это все неважно, – оборвал его Антон.

– Нет! Важно! – воскликнул Рауль, мельком взглянув на него, после чего вновь опустил глаза. – Вы должны понять… Вы должны понять, как я к нему относился. Насколько важен он был для меня… Насколько важен он для меня до сих пор. – Рауль заговорил чуть тише. – И вы поймете, что я не мог…

Антон, с лица которого не сходила усмешка, цокнул языком; Герман увидел, как блондин закатил глаза. Переведя после этого взор на гида, он сказал:

– Продолжай.

Рауль закусил губу, собираясь с мыслями. Начав далеко не сразу, он заговорил:

– Ян… или Иван… был парнем из хорошей обеспеченной семьи, перебравшейся в Швейцарию, когда он был еще совсем маленьким. Он с первого же слова, с первого же взгляда внушал симпатию к себе и какую-то теплоту, он каждого каким-то образом мог расположить к себе… В ответе за это, конечно, была не внешность – хоть кто-то из наших общих знакомых так и считал, – а то, как он вел себя с другими. Ян был очень, очень добр, вежлив и обходителен всегда и со всеми, любил природу… Я, конечно, всегда немного увлекался ботаникой, но это было по большему счету связано лишь с красочными тропическими картинками; природа, конечно, наталкивала меня время от времени на какие-то размышления, но… Тогда я не мог еще понять, почему он воспринимает ее как какую-то величайшую силу, к которой надо относиться с должным почтением – разве не человек является господином всему на этой планете? Так я думал… Ян был высоким и худым, но при этом крепким и сильным. Мы все равнялись на него… Мне удалось сдружиться с ним, на мой взгляд, благодаря чистой случайности – из-за нашего общего интереса к горам; сдружиться несмотря даже на разницу в возрасте – Ян был на четыре года старше меня. В какую-то осень его семья переехала в Женеву, но он продолжал возвращаться в нашу деревню каждое лето. Мне казалось, что мы такие разные, что дружить с ним, с таким образованным, интеллигентным, не может человек моего круга; но ему, похоже, все наши различия были неважны. Знаете, у него были русые, постоянно всклокоченные волосы, серо-голубые глаза. Мы с ним были такие непохожие, но такие одинаковые…

– А потом ты его укокошил, – грубо перебил его Антон. – Какая разница, как это произошло, когда факт налицо? И зря ты стараешься с поэтическими подробностями, мне этим всем мозги не запудришь.

– Но я не убивал его! Я не мог! – в отчаянии воскликнул Рауль.

– Дайте ему, в конце концов, сказать, – встрял Герман. – Сказать так, как он считает это нужным.

– Я ему все равно не верю, и не поверю.

– Продолжай, – игнорируя слова Антона, произнес Герман, обращаясь к гиду. По лицу обескураженного Рауля, казалось, в любой миг могли заструиться слезы – так блестели его глаза в свете установленного им под потолком палатки фонаря. Едва не доходя до исступления, гид посмотрел на Германа в упор и тихо, даже будто слегка испуганно, произнес:

– Я не знаю, что делать… никто мне не верит… – Он с горечью сглотнул и в который раз опустил взгляд. – Настоящих свидетелей не было. Только я, только я знаю, как все произошло… Мы вбили очередной страховочный крюк, мы были обмотаны веревкой… Он шел впереди – он всегда шел впереди, ему одному можно было безоговорочно довериться. Все доверяли ему, он был таким профессионалом, каким, работая с ним бок о бок, я и не надеялся стать. Но в тот день… Ян шел впереди, и… я не знаю, как это вышло, но я вдруг увидел, как он промчался мимо меня вниз, а осознал весь ужас произошедшего только тогда, когда в следующее же мгновение почва вдруг ушла из-под ног, а веревка сдавила мне грудь так, что чуть не распилила меня пополам… Из моих легких вышибло весь воздух, и голову посетила чудовищная мысль, что больше я уже никогда не смогу вдохнуть; а когда сделать маленький вдох все же получилось, меня пронзила такая невыносимая боль, что о том, чтобы дышать в полную силу – что было мне так необходимо, – не было и речи. В глазах то темнело, то мерцали искры… Я с трудом соображал, что мы оба сорвались со склона, что нас обоих удерживает последний страховочный крюк, что Ян висит подо мной. Живой, совсем рядом… Под его весом веревка, казалось, все сильнее и сильнее сдавливала мою грудь, руки временами немели. Я кричал, чтобы он поднимался, но он все висел…

Вряд ли это длилось долго… Мне до сих пор точно не ясно, как именно это произошло, но под его каской отчетливо виднелась кровь – не знаю, как сумел это рассмотреть, ведь в моих глазах мерцали черные звезды, я едва не терял сознание. Похоже, Ян, сорвавшись, описал дугу и сильно ударился о скалу. Его шлем, кажется, раскололся… не помню… на это я не смотрел… Я едва мог шевелиться, я придерживал соединявшую меня с ним веревку – вероятно, я не очень правильно закрепил ее на себе…

Я все задавался вопросом, почему же он не поднимается, и думал о том, на каком жалком крючке мы оба повисли на высоте, исчисляемой тысячами метров… Я все подбадривал его и просил подняться; Ян же почти ничего не говорил. Я, кажется, сильно стонал – а он молчал, он проживал эти минуты с великолепным достоинством. В конце концов мне начало казаться, что вдобавок к рукам у меня немеют и ноги; примерно в это же время он, наконец, предпринял попытку вскарабкаться вверх по веревке. Почему-то при этом он мог пользоваться только правой рукой… не знаю точно почему… Ян пытался вскарабкаться вверх, я слышал его сосредоточенное дыхание, видел, как кровь начинала заливать ему глаза… Тогда он и оставил эту свою единственную попытку, нисколько не сократив отделявшее нас друг от друга расстояние. Я тем временем едва был способен вдыхать; несмотря на это, видя, что он почему-то не может этого сделать, я решился попробовать подтянуть его наверх сам. Но я почти не чувствовал своих рук… Я перехватывал веревку снова и снова и не понимал, получается ли у меня хоть что-то, слушаются ли меня мои руки вообще… Кажется, мне не удалось подтянуть Яна к себе и на сантиметр… А