Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

– Я вызову спасателей… – в конце концов прохрипел я.

Cпокойным, самым спокойным на свете голосом он ответил мне:

– Это бессмысленно.

Я упирался, кричал, пытался его втащить, но Ян сказал мне, что, даже если я каким-то образом все-таки смогу подтянуть его к себе, выше он не заберется. Я тогда еще никак не мог взять в толк, почему, что с ним не так… Да, я видел кровь, я заметил, что он орудовал только правой рукой, но тогда я еще не успел вдуматься в то, что именно все это означало… В конце концов веревка попросту выскользнула из моих рук и вновь сдавила мои ребра с прежней силой, что заставило меня взвыть от боли.

– Что у тебя? – тихо спросил Ян, так тихо, что я едва это расслышал.

– Дышать не могу… и, возможно, я сломал ребро… – выдавил из себя я. Я не знал, каково это – сломать ребро; но в том, что с легкими беда, я был уверен полностью, несмотря на то что жар с острой, нестерпимой болью внутри смешивались с холодом извне, не позволяя мне понять свое подлинное состояние.

– Я слышу, как ты задыхаешься, – сказал Ян. Он говорил очень медленно… – Ты потеряешь сознание, если мы ничего не предпримем.

– Да… – выдавил я из себя. Я действительно чувствовал себя так, будто вот-вот провалюсь в черную пустоту. Уже в который раз я сказал Яну, что вызову спасателей. Рука потянулась к рации, и тут он изрек:

– Они прибудут не раньше чем через час. Это в лучшем случае… Так долго ты не протянешь.

– И что ты предлагаешь делать…

– Тебе придется меня отпустить.

Я замер, соображая; я долго не мог понять, что он имел в виду…

– В каком смысле отпустить?

– Отпусти меня. Только так ты сможешь выбраться. Иначе мы оба погибнем.

– Почему – оба? – никак не мог взять в толк я; мое сознание будто противилось тому, чтобы понять, что на самом деле происходит. А Ян говорил все тише и тише. Только тут я, кажется, сообразил, что он ударился о скалу, что каска почему-то не смогла его защитить… Он и сам, наверное, едва не терял сознание, продолжая висеть подо мной. Сейчас мне кажется, что, возможно, он уже понимал, что больше не жилец, и потому думал лишь о том, как спасти меня… Но тогда мне было не до размышлений, я просто находился в отчаянии – нет – в ужасе; я только и мог повторять одну-единственную засевшую в горле фразу в попытке заставить его попробовать подняться еще раз. Не знаю, что именно произошло, но у него действительно что-то было с рукой… и кровь стекала по лицу… я пытался его убедить… меня начинало трясти… а он оставался абсолютно спокоен. Он был настолько спокоен, будто речь шла о том, чтобы мы на время пошли разными путями, а часа через два вновь где-то встретились. Это спокойствие сводило меня с ума… хотя, конечно, это было не спокойствие, он просто был настолько обессилен… да, скорее всего. Но тогда это казалось непоколебимым спокойствием в страшнейшие минуты. Это было невыносимо… Я боялся, что Ян в любой момент мог начать развязывать или рубить веревку; примолкнув в какое-то мгновение, я с содроганием ждал неизвестно чего, боясь, что он вновь повторит эту странно обычную фразу, которая там, наверху, означала конец всему: «Тебе придется меня отпустить…» Но он ничего не делал, и лишь в какой-то момент сказал мне оглушающим шепотом:

– Перережь веревку. Я сам не смогу.

Я долго молчал. Эти слова до такой степени застали меня врасплох, что заставили напрочь забыть и о рации, и о спасателях…

– Мне нечем, – сказал я наконец. – До рюкзака не дотянуться, а под рукой ничего нет.

– Не ври. Не ври мне в такой момент…

– Нет у меня ничего…

– Не ври. У тебя запасной нож в ботинке.

Это была правда. Слезы заструились у меня по лицу от мысли о том, насколько хорошо Ян знал меня… Я еще пытался отпираться, но он был непреклонен. В конце концов он прошептал:

– Неужели ты ничего не понимаешь, Ману? Ты, ты должен жить. Кто-то должен построить нашу школу, Ману…

Я ничего не смог с собой поделать – я окончательно разрыдался, поэтому не очень хорошо помню, что он говорил дальше, как все-таки убедил меня дотянуться рукой до собственной ноги… Из-за боли – всхлипы усугубляли мое состояние – мне удалось это не сразу, но в те минуты я едва ли ее замечал; то была не боль, то была просто какая-то сила, не дававшая мне совершать действия с привычной легкостью. Потому что другая боль затмевала все вокруг… И вот я достал из ботинка нож… – Рауль потянулся к собственному рюкзаку. – Этот самый нож…

Гид вынул из внешнего отделения и тут же раскрыл свой старый нож с перебитой, обмотанной изолентой коричневой рукоятью. Держа его перед собой на обеих ладонях, лихорадочно осматривая, Рауль надломленным голосом произнес:

– Это его подарок. Его! Подарок. Его подарок, который он преподнес мне, когда я покорил самую первую свою вершину, совсем простую еще, невысокую. – Рауль вдруг ненадолго замолчал. Несколько следующих минут ему было сложно говорить; в речи проступил отчетливый акцент, он то и дело запинался. – Никто не знал, что в те годы я носил этот нож, бывший у меня тогда запасным, в ботинке. Я начал делать так после того раза, когда из-за неожиданно сильного порыва ветра мой еще совсем легко собранный рюкзак вдруг скатился со склона Фрональпштока, когда мы сделали с Яном короткий привал на пути к вершине… Никто не знал, что я носил нож в ботинке; ему я об этом тоже не говорил. Он сам подметил и понял. Вот такая у нас была дружба. На каком-то родственном, братском уровне. В детстве я мечтал о брате… и обрел Яна.

– Ближе к делу, – лениво бросил Антон. Герман вдруг отчетливо узнал в нем Катова. Помедлив, Рауль убрал нож обратно в рюкзак, после чего продолжил:

– Он висел всего какой-то парой метров ниже меня, такой обессилевший, мой товарищ в играх и невзгодах, мой наставник и вдохновитель, старший брат, о котором я когда-то мечтал. И он говорил:

– Не думай об этом слишком много. Ты знаешь, на что мы шли. Это горы – видно, сегодня они решили так.

Я умолял, умолял его одуматься, хотя и в самом деле не знал, могли бы мы оба, вместе выпутаться каким-то образом из этой ситуации… Если бы я то и дело не