Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

– Режь веселее, – он подбадривал меня даже в этой ситуации… таким слабым голосом… я ничего не мог поделать… по веревке водила не моя рука, я был где-то не там, мои глаза застилали слезы… я останавливался, и он принимался убеждать меня в правильности того, что я делаю… но я не знаю… я ничего не знаю… и вдруг я вновь смог вдохнуть… нож в моей руке… а он…

Рауль с болью зажмурился и стиснул зубы, после чего чуть тише прошептал:

– Он так хотел, чтобы я выжил… но к чему это привело?

Антон нарушил воцарившуюся было тишину ехидным замечанием:

– Это все, конечно, звучит складно. Только если человек невиновен, ему даже на ум не приходит менять имя, внешность и залегать на дно – так, как это сделал ты. Поэтому что бы ты ни говорил…

– Подождите. – Голос вновь раскрывшего глаза гида зазвучал сухо. – Я еще не закончил.

– Я много детективов смотрю, и там…

Герман посмотрел на Антона так свирепо, что тот, поймав его взгляд, вдруг осекся; после этого он пожал плечами, хмыкнул и насмешливо изрек:

– Что ж, давайте послушаем.

Рауль, в очередной раз уставившийся в пол, продолжил:

– Все то, что происходило дальше, не было и не могло быть сколь-либо хуже уже произошедшего; нет, ничего не могло быть хуже, ничего! Но оно полностью, окончательно меня уничтожило.

Каким-то образом я умудрялся соображать, как правильно спускаться, но это будто делал не я, мной будто управлял кто-то другой – шаг в сторону, страховка, перехват… Машинальные действия, в которых я не отдавал себе отчета; все было как в тумане, и с этим я ничего не мог поделать – меня словно оглушили ударом по голове. Забегая вперед, скажу, что ребра мои чудом оказались целыми. И все же я честно не знаю, как спустился – на этом маршруте частенько требовалась ювелирно точная работа… Я не все помню.

Рауль вдруг остановился. Он облизал пересохшие губы; одновременно с этим Антон бросил на Германа насмешливый и вместе с тем изучающий взгляд. Герман инстинктивно перевел было глаза на него, но тут же отвернулся. А гид продолжил – более серьезным, холодным, отстраненным голосом:

– Едва я ступил в базовый лагерь, как меня окружила толпа. На ходу посыпались какие-то вопросы… Ко мне подскочила какая-то девушка, она принялась что-то бойко выспрашивать, но я совершенно не понимал, что происходит. Помимо всего прочего, кажется, еще в самом начале спуска я закашлял и никак не мог остановиться. Я кашлял и кашлял по пути к нашей с Яном палатке, а вокруг все было как в тумане… какие-то люди… Лишь впоследствии я понял, что то была журналистка… Я узнал об этом намного позже, когда ко мне в мою дверь вдруг постучались репортеры и вместо того, чтобы проявить хотя бы немного сочувствия, потребовали комментариев на тему того, как я убил – убил! – моего лучшего друга! Это был какой-то бред. Его мать верила мне. Хотя отношения с семьей у него были не очень – он отказался от работы в фирме отца ради того, чтобы заниматься альпинизмом. Это была его страсть. Мы школу с ним хотели построить… Это ведь была его мечта, его… это он хотел построить школу, чтобы уберечь юных скалолазов от травм, чтобы они учились покорять вершины правильно, под присмотром профессионалов… Но у нас не было денег, вот мы и решились на эту злополучную акцию… Ян считал, что если бы мы забрались на Маттерхорн самым нетривиальным путем, мы привлекли бы внимание инвесторов. Его расчеты были правильны, поскольку их внимание мы сумели привлечь своими анонсами в сети еще задолго до восхождения… Они следили за нашими успехами в тот злополучный день… От нас всего лишь требовалось сделать все хорошо, как всегда…

Рауль ненадолго замолк, собираясь с мыслями.

– Да, его семья верила мне. Они понимали, что я не мог сделать это по трусости или по другой какой малодушной причине… Они, как и сам Ян, знали, что человек бывает бессилен перед тем, что горы порой вынуждают его делать. Его подружка, как и родители, была в глубочайшем трауре, она не могла со мной разговаривать после произошедшего, но я знал, что и она все понимала… Она страдала, но она меня не винила, она все понимала. Альпинисты, настоящие, бывалые, тоже все понимали, они не сомневались в том, что это всего лишь нелепый несчастный случай – в горах нередко такое случается. Да, в горах нередко такое случается, кто-то из них и сам проходил через что-то подобное… Увидев в новостях сухой отчет о произошедшем, они поначалу присылали мне слова поддержки… И ведь интересно, что полиция тоже знала о том, что в горах такое случается. Кое с кем побеседовать мне пришлось, но после этого у них не осталось никаких вопросов. Однако, несмотря на все это спустя пару суток, не больше, после моего возвращения в базовый лагерь стало происходить самое бессмысленное, и оттого самое страшное. Началось все с того, что в сети вышла первая большая статья.

Да, спустя сутки или двое кто-то скинул мне ссылку на англоязычную версию о случившемся на Маттерхорне. Ее, как мне кажется, и написала та девушка, что бойко бросала мне свои вопросы, ни одного из которых я не услышал. Да… Там меня впервые обвинили в преднамеренности действий. А вскоре вышла еще одна статья… «Цена Предательства», кажется… или «Подлости»… Нашелся какой-то человек, который видел, как мы сорвались со склона, удерживаемые лишь страховочным тросом. Он якобы в точности знал, что там происходило, – хотя я до сих пор даже представить не могу, как он вообще сумел бы нас, находившихся в тысячах метров над землей, столь детально рассмотреть – и изложил другому ресурсу, еще более крупному, свою, неизвестно откуда взятую, версию событий… – Рауль сокрушенно покачал головой. – Меня цинично обвинили во всем. «Он задумывал это с самого начала», говорили даже так… Я писал опровержения; наши с Яном общие знакомые поначалу заступались за меня, рассказывая о нашей с ним родственной, братской дружбе… Но люди верили только тем двум публикациям и не считали себя обязанными докопаться до истины, потрудиться хоть немного, чтобы узнать правду. – Рауль бросил умоляющий взгляд на Германа. – Полиция, власти не призывали меня к ответственности, и, отметив для себя мою невиновность, казалось, уже полностью забыли об этом инциденте… Но простой народ по всему