Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– И если я ее не сделаю, то кто сделает? – спросил Кросби.

– Правление вполне в силах справиться со всем, что ему надлежит. Послушайте, Кросби, мы с вами знакомы много лет, и не хотелось бы, чтобы мы ссорились. Я пришел к вам поговорить так, потому что для вас будет нехорошо, если какие-нибудь вопросы поднимут официальным порядком. Оптимиста нелегко рассердить, но вчера он был положительно вне себя. Вам стоит без обиды принять мои слова к сведению и немного умерить пыл.

Однако Кросби был не настроен молча принимать к сведению чьи-либо слова. Каждая частица его существа болела, и он рвался осыпать ударами все и вся.

– Я старался исполнить свой долг как можно лучше, мистер Баттеруэлл, – сказал он, – и уверен, что исполнял его хорошо. Я убежден, что знаю мое дело не хуже любого, кто станет меня учить. Если я делал больше, чем входит в мои обязанности, то лишь потому, что некоторые не выполняют своих.

Лицо его, когда он говорил, потемнело, и уполномоченный видел, что секретарь в ярости.

– Что ж, – произнес Баттеруэлл, вставая. – В таком случае я могу лишь поговорить с председателем, и он выскажет вам в правлении, что думает. На мой взгляд, вы глупите. Что до меня, я лишь хотел вам помочь.

И мистер Баттеруэлл вышел.

В тот же день Кросби пригласили в правление как обычно, между двумя и тремя часами. Это происходило каждый день, и Кросби час или два сидел с двумя из трех уполномоченных после того, как они подкрепят себя галетами и стаканом хереса. Сегодня дела разбирали всегдашним чередом, но Кросби чувствовал, что между ним и уполномоченными что-то изменилось. Они присутствовали в полном числе. Председатель отдавал распоряжения напыщенным тоном, чего не делал в хорошем расположении духа. Майор по большей части молчал, но взгляд его горел злорадным ехидством. Мистер Баттеруэлл был исключительно учтив и непривычно оживлен. Как только с рутинными делами покончили, мистер Оптимист поерзал в кресле, встал, затем снова сел. Глянул поверх очков на лежащую перед ним кипу бумаг, выбрал одну, снял очки, откинулся в кресле и начал свою маленькую речь.

– Мистер Кросби, – сказал он, – мы все очень признательны… чрезвычайно признательны за ваше служебное рвение.

– Спасибо, сэр, – ответил Кросби. – Я люблю свое дело.

– Именно, именно. Мы все это чувствуем. Однако мы думаем… если я скажу, что вы слишком много на себя берете, я, возможно, несколько преувеличу то, что мы думаем.

– Не преувеличивайте то, что думаете, мистер Оптимист.

Глаза Кросби, когда он это произнес, блеснули мимолетным торжеством, и глаза майора Фиаско тоже.

– О, разумеется, – ответил Оптимист. – В случае такого замечательного государственного служащего, как вы, лучше будет скорее преуменьшить любой упрек. Однако вы, разумеется, меня поняли?

– Боюсь, что не совсем, сэр. Если я не слишком много на себя беру, что я сделал такого, чего делать не следовало?

– Вы неоднократно давали указания по вопросам, по которым прежде должны были получить нашу резолюцию. Вот, например. – И он предъявил выбранную бумагу.

В данном случае секретарь определенно превысил свои формальные полномочия, поэтому не мог возразить, что сделал как лучше.

– Если вы хотите, чтобы я руководствовался только прямыми указаниями, я так и буду поступать, но мне кажется, вам это будет неудобно.

– Так будет гораздо лучше, – сказал Оптимист.

– Очень хорошо, – ответил Кросби, – так и будет.

И он тут же решил, что будет всячески портить кровь трем джентльменам в этой комнате. У него было для того довольно средств, но он знал, что ровно в той же мере будет портить кровь самому себе.

Все в его жизни было неладно, ничто не сулило ему удовлетворения. По пути со службы Кросби заглянул в «Себрайтс», но не нашел сил разговаривать о мелких событиях дня. Он пошел домой. Жена, хотя не лежала в постели, по-прежнему жаловалась на головную боль.

– Я весь день не выходила из дому, – сказала она, – и от этого мигрень разыгралась еще пуще.

– Я не знаю, как тебе выходить из дому, если ты не хочешь гулять пешком, – ответил он.

И больше они до самого обеда не обменялись ни словом.

Знай это все оллингтонский сквайр, думаю, он остался бы доволен тем, как наказан Кросби.

Глава XLIX. Приготовления к переезду

– Маменька, прочти это письмо.

С такими словами обратилась к миссис Дейл старшая дочь, когда они вдвоем сидели в гостиной Малого дома. Миссис Дейл взяла письмо и очень внимательно его прочла, затем вложила обратно в конверт и вернула Белл.

– Во всяком случае, оно хорошо написано и, думаю, правдиво.

– Мне думается, тут говорится чуть больше правды. Как ты сказала, оно хорошо написано. Он всегда хорошо пишет, когда старается. И все же…

– Да, голубушка?

– В этих словах больше головы, чем сердца.

– Коли так, он будет меньше страдать, то есть если твое решение твердо.

– Оно твердо, и едва ли он будет страдать сильно. Думаю, он не взял бы на себя труд это все писать, если бы не хотел того, о чем просит.

– Я совершенно уверена, что он хочет этого всем сердцем и очень огорчится.

– Так же, как если бы любой другой план не устроился к его удовольствию, вот и все.

Письмо, конечно, было от Бернарда и содержало самые веские доводы в пользу его сватовства. Такие доводы Бернарду легче было привести письменно, чем устно. Он хорошо справлялся со всем, что мог тщательно обдумать, но не обладал той страстью, которая дарит красноречие в стремлении достигнуть желаемого. Письмо было длинным и очень убедительным, а недостаток любовного пыла с лихвой восполнялся обилием приятной лести. Бернард писал Белл, насколько благотворен для обоих семейств будет их союз, уверял, что преграды лишь разожгли его чувства, упоминал, не хвастаясь, о своей образцовой жизни как лучшей гарантии достойного поведения, объяснял, что в случае их помолвки тетушке с Лили не придется уезжать из Малого дома, затем говорил о своей любви как о всепоглощающей страсти. Будь послание адресовано третьему лицу, у которого Бернард испрашивал одобрения на этот брак, оно и впрямь было бы составлено как нельзя лучше, однако ничто в нем не могло тронуть сердце такой девушки, как Белл Дейл.

– Ответь ему ласково, – сказала миссис Дейл.

– Я буду ласкова, насколько сумею. Я бы предпочла, чтобы письмо написала ты.

– Боюсь, это не годится. Любые мои слова только побудят его настаивать