Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Да, но он не хочет их тратить. Он приедет сюда и будет набиваться к нам. Я не собираюсь его к себе пускать и вам не советую. Если он въедет, вы его потом не выгоните.

– Мне он в высшей степени неприятен.

– Да, он дурной человек. И Джон тоже. Порлок был лучше других, но довел себя до самого плачевного состояния. Славную кашу они все вместе заварили, а?

И ради этой семьи Кросби бросил Лили Дейл! У него было одно простое желание – стать графским зятем. Ради этого потребовалось совершить подлость. Идя к своей цели, он покрыл себя всяческой грязью и позором. Он женился, зная, что не любит будущую жену. Он почти ежечасно думал о девушке, которую и правда любил, но которой нанес такую обиду, что ни при каких обстоятельствах ему не позволят с ней заговорить. Этот стряпчий сидит напротив него и говорит о тысячах фунтов с той гадкой деланой участливостью, какую умеют напускать на себя подобные люди, когда отлично знают, что делают; этот стряпчий заключил такой же брак. Однако он понимал, на что идет, и получил все, что хотел. Но что получил Кросби?

– Дурная семейка, – с горечью проговорил он.

– Мужчины – да, – непринужденно ответил Гейзби.

Кросби только хмыкнул. Гейзби отлично понял, что, по мнению свояка, женщины тоже не сахар, однако не обиделся, хотя это нелестное мнение относилось отчасти и к его жене.

– Графиня старается, как может, – сказал Гейзби. – Однако ей приходится туго, очень туго. При мне он обзывал ее словами, от которых покраснел бы грузчик. Впрочем, скоро он умрет, и у нее все будет хорошо. На нее записаны три тысячи фунтов годовых.

Скоро он умрет, и у нее все будет хорошо! Этап семейной жизни. Раздумывая об этих словах, Кросби вспомнил, как Лили в полях клялась делать для него все. Он помнил ее поцелуи, касание пальцев, тихий, звенящий смехом голосок, шелковистость ее платья, когда она к нему прижималась. И еще он подумал, не лучше ли и ему умереть, чтобы у Александрины все было хорошо. Они с матерью замечательно проживут в Баден-Бадене на такие огромные деньги!

Оллингтонский сквайр, и миссис Дейл, и леди Джулия Де Гест огорчались, что Кросби не наказан – что его не постигло возмездие за великий грех! Как же мало они о нем знали! Если бы его осудили на год каторжных работ, кара не была бы тяжелее. По крайней мере он был бы избавлен от леди Александрины.

– Джордж и его жена едут в город; не могли бы мы их пригласить к нам на недельку? – спросила его жена, когда они ехали в коляске домой.

– Нет! – заорал Кросби. – Ничего такого мы не сделаем!

Больше они об этом – и ни о чем другом – до самого дома не говорили. У Александрины разболелась голова, и она сразу ушла к себе. Кросби рухнул в кресло перед догорающим камином в гостиной и решил, что порвет со всем семейством Де Курси. Жена обязана ему покоряться. И она ему покорится – или пусть уходит и живет своей жизнью, а он будет жить своей. Его доход – тысяча двести в год. Разве плохо будет оставить себе шестьсот и вернуться к холостяцким привычкам? Да, его не будут ценить и уважать, как прежде, но по крайней мере он сможет позволить себе роскошь обеда в клубе. Все вечера будут принадлежать ему, и он будет проводить их, как захочет. Люди не так уж редко разъезжаются с женами – у него было несколько таких знакомых, и не сказать, чтобы они страдали. Тут он вспомнил, как уродлива была сегодня вечером Александрина в огромной золоченой диадеме с фальшивыми камнями, с красным насморочным носом. Определенно с замужеством она стала одеваться ужасно безвкусно. И она точно очень нехороша собой. Так он сказал себе и отправился спать. Я склонен думать, что постигшая его кара была и впрямь достаточно сурова.

На следующее утро жена по-прежнему жаловалась на мигрень, так что Кросби позавтракал в одиночестве. После того как он наотрез отказался пригласить ее брата, они почти не разговаривали.

– У меня голова раскалывается. Если ты не возражаешь, пусть Сара принесет мне чай и поджаренный хлеб.

Кросби совершенно не возражал и позавтракал в одиночестве в куда лучшем настроении, чем обычно.

Он ясно видел, что хоть какое-то довольство возможно для него только на службе. Некоторым трудно жить без каждодневных радостей, и Кросби принадлежал к их числу. Жизнь стала бы для него невыносима, не будь в ней приятных страниц. Работу свою он всегда любил и теперь намеревался полюбить ее еще больше. Однако для этого ему требовалась полная самостоятельность. Считалось, что секретарь должен лишь получать указания уполномоченных и следить, чтобы они исполнялись; именно этим и ограничивался его предшественник. Однако Кросби желал большего. Он намеревался совершенно подчинить себе правление. Он льстился мыслью, что знает и свою работу, и работу уполномоченных лучше их самих, а значит, сможет ими управлять. Возможно, ему бы это и удалось, если бы не стычка на Паддингтонском вокзале, но, как мы знаем, первый петух на дворе должен быть первым всегда. Если он раз позволил вывалять себя в грязи и приобрел жалкий вид, ни один другой петух не будет его уважать. Мистер Оптимист и мистер Баттеруэлл, отлично знавшие, что Кросби разделали под орех, не могли подчиниться секретарю, с которым такое произошло.

– Да, кстати, Кросби, мне надо вам кое-что сказать, – объявил Баттеруэлл, заходя к нему почти сразу, как тот явился на службу после одинокого завтрака.

И он, обернувшись, закрыл дверь, которая прежде стояла незапертой.

Кросби, почти не думая, тотчас понял, о чем пойдет речь.

– Знаете ли вы… – начал Баттеруэлл.

– Давайте сядем, – сказал Кросби, опускаясь на свое место.

Если предстоит бой, он сумеет дать отпор, покажет себя лучше, чем на перроне. Баттеруэлл сел, чувствуя, что тем уменьшил свою власть. Надо было вызвать Кросби к себе. Человеку, когда он хочет сделать другому выговор, собственная атмосфера всегда на руку.

– Я не хочу придираться, – начал Баттеруэлл.

– Надеюсь, для этого нет причин, – сказал Кросби.

– Нет, нет. Я не говорю, что есть. Но мы в правлении думаем…

– Не продолжайте, Баттеруэлл. Если меня ждет что-то неприятное, я предпочту услышать это от правления. Так мне будет проще, честное слово.

– Любой разговор в правлении будет официальным.

– Ничего не имею против. Лучше уж официальный, чем неофициальный.

– Дело просто вот в чем: мы думаем, что вы слишком много на