Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Что изменилось бы, если бы напротив него вместо Александрины сидела Лили Дейл? Кросби часто говорил себе, что с той и с другой жизнь была бы одинакова, что он отказался от холостяцких привычек и должен теперь учиться быть семьянином. Однако, как бы ни внушал он себе эту мысль, думалось ему другое: что Лили озарила бы весь дом, что, приведи он ее к своему очагу, солнце сияло бы ему каждое утро и каждый вечер. И тем не менее он старался исполнять свой долг и помнил, что у него остается служба. С одиннадцати утра до пяти вечера он занимал положение, которое вынуждало людей обращаться к нему почтительно. В этом смысле его жене приходилось хуже: она не могла уходить на службу.

– Да, – сказала она как-то Амелии, – все прекрасно, а что дом сырой, я почти привыкла, но мне так скучно одной.

– Все жены работающих мужей сидят дома одни.

– О, я не жалуюсь. Я знала, на что шла. Наверное, когда все съедутся в Лондон, будет не так скучно.

– Я не заметила, чтобы начало сезона после Рождества для нас что-нибудь особо меняло, – сказала Амелия, – но, без сомнения, в мае Лондон куда веселее. К следующему году ты обвыкнешься, к тому же, быть может, у тебя будет ребенок.

– Пфа! – фыркнула леди Александрина. – Я не хочу ребенка и не думаю, что он у меня будет.

– С ним ты всегда сможешь себя занять.

Леди Александрина, хоть и не обладала деятельным темпераментом, вынуждена была признать, что совершила ошибку. Она решила выйти за Кросби, поскольку он принадлежал к модному свету, теперь ей говорили, что лондонский сезон ничего для нее не изменит – лондонский сезон, который прежде манил ее приемами, даже если она не получала от них особого удовольствия. Она решила выйти за Кросби, поскольку думала, что замужняя дама свободнее вращается в обществе и распоряжается собой, нежели девица, вынужденная слушаться мать или другую особу, чьим заботам ее поручили. Теперь ей сказали, что она должна дождаться ребенка, прежде чем у нее появится хоть какое-то занятие. В замке Курси порою бывало скучновато, но даже там было лучше.

Когда Кросби в тот день вернулся домой, жена сообщила, что в следующее воскресенье они обедают у Гейзби. Он возмущенно затряс головой, зная, впрочем, что не вправе жаловаться – после возвращения из свадебного путешествия его возили в Сент-Джонс-Вуд только один раз. Впрочем, у него оставалась причина выразить недовольство.

– Отчего именно в воскресенье, скажи на милость?

– Оттого, что Амелия пригласила меня в воскресенье. Если тебя зовут в воскресенье, ты не можешь сказать, что придешь в понедельник.

– По воскресеньям у них так скучно. А в каком часу?

– Она сказала, в половину шестого.

– Силы небесные! Что мы будем делать там весь вечер?

– Очень нелюбезно, Адольфус, говорить так о моих родственниках.

– Полно тебе, милая, как будто я не помню, что ты сама так сто раз говорила. Ты куда сильнее меня жаловалась, что не хочешь туда ехать. Ты же знаешь, я люблю твою сестру, да и Гейзби по-своему отличный малый, только за три-четыре часа он очень уж надоедает.

– Там не будет много скучнее, чем… – И леди Александрина прикусила язык.

– Дома можно хотя бы почитать, – ответил Кросби.

– Невозможно читать все время. В любом случае я обещала, что ты приедешь. Если решишь не ехать, ты должен написать им и объяснить причину.

Разумеется, в воскресенье они оба поехали в Сент-Джонс-Вуд и были у ненавистной ему двери ровно в половине шестого. В свое время, собираясь жениться на леди Александрине, Кросби первым делом решил рассориться с Гейзби. Он постарается совсем их не видеть. Не с этой ветвью семьи он хотел породниться. Однако вышло так, что он как будто породнился лишь с этой ветвью семьи. Он вечно слышал про Гейзби, жену и мужа. Амелия и Александрина постоянно были вместе. Теперь его тащили сюда на воскресный обед, он знал, что его будут таскать сюда часто и никакой надежды избежать этого нет. Он уже задолжал Мортимеру Гейзби крупную сумму, а вдобавок стряпчий прибрал к рукам все его денежные дела – прибрал так, что обратно их не выцарапаешь. Дом на Принсесс-Кресент был полностью обставлен, и Кросби знал, что счета оплачены, но не им – с торговцами рассчитывался Мортимер Гейзби.

– Иди к маме и тете, Де Курси, – велел стряпчий сыну, задержавшемуся после обеда, и Кросби остался со свояком наедине.

Именно этого времени в сент-джонс-вудском чистилище Кросби страшился более всего. Со свояченицей он разговаривать мог, памятуя, что она графская дочь. Однако с Гейзби у него не было ничего общего. И он чувствовал, что Гейзби, некогда смотревший на него снизу вверх, совершенно растерял былое почтение. Тогда Кросби принадлежал к модному свету, но это осталось в прошлом. Теперь в глазах стряпчего он был всего лишь секретарем на государственной службе и его должником. Они женились на сестрах, и процветающий стряпчий не видел причин робеть перед государственным служащим – не слишком процветающим. Все это они оба отлично понимали.

– Ужасные новости из Курси, – объявил стряпчий, как только мальчик вышел.

– Что такое?

– Порлок женился. На той женщине.

– Не может быть.

– Совершенно точно. Старая леди вынуждена была мне сказать. Она без ума от горя. Однако, на мой взгляд, это еще не худшее. Весь свет знает, что Порлок совершенно скатился. Однако он намерен вчинить отцу иск по поводу задержки в выплате содержания и грозит обнародовать все в суде, если не получит деньги.

– А ему что-то положено?

– Да. Тысячи две фунтов. Полагаю, мне придется их найти. Но я, честное слово, не знаю, откуда их взять. Так или иначе, я выплатил за вас больше тысячи четырехсот фунтов.

– Тысячи четырехсот фунтов!

– Да. Это страховка, мебель и счет от нашей конторы за составление брачного договора. Он еще не оплачен, но это, по сути, ничего не меняет. Женитьба – дело дорогостоящее, я вам доложу.

– Но у вас есть обеспечение.

– О да, у меня есть обеспечение. Однако нужны живые деньги. Наша контора уже столько авансировала под собственность Курси, что не хочет вдаваться в новые траты, а значит, мне придется брать из своих. Им всем придется уехать за границу, вот чем это кончится. Между графом и Джорджем разыгралась ужасная сцена. Джордж вышел из себя и сказал отцу, что в женитьбе Порлока тот виноват сам. Кончилось тем, что Джорджа с женой выставили из дома.