Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

и оставшись в одном термобелье, все трое облачились в спальные мешки и неудобно улеглись в тесной палатке в один ряд – голова Германа соседствовала с ногами Рауля, из-за которых временами высовывался нос Антона. Прежде чем окончательно закрыть глаза, Герман бросил на Антона последний, полный подозрений взгляд и скорее от нервного, чем от физического истощения очень быстро уснул.

XXVII

– Я не буду с ним разговаривать. – Это было первым, что Герман услышал, пытаясь спросонья разлепить глаза. – Не буду! Тебе надо, ты и общайся. С ума сойти, он меня чуть не убил из-за какой-то невинной шутки. Он псих, я тебе говорю. На твоем месте я тоже вел бы себя поосторожнее.

Еще отгонявший от себя остатки сна Герман не сразу понял, что речь шла о нем; а поняв это, недовольно втянул носом воздух и заворочался в спальном мешке. Приоткрыв один глаз, он осмотрелся. Снаружи было еще темно, но в палатке неяркое освещение уже струилось из лампы под потолком. Герман протяжно зевнул, после чего его рука потянулась к молнии спального мешка. Он слышал, что Рауль тем временем принялся защищать его в беседе с Антоном, говоря, что хоть, возможно, из-за навалившейся усталости, из-за непривычных условий – в тесной палатке на заснеженной горе, где-то между землей и небом – Герман и повел себя, мягко говоря, странно, но он был абсолютно здоровым и воспитанным человеком, и гид был готов за это поручиться. Антон презрительно фыркал в конце чуть ли не каждого его предложения. Это подействовало на Германа раздражающе и заставило окончательно проснуться. Он вновь широко зевнул и, наполовину расстегнув спальный мешок, резко сел. Антон мгновенно среагировал на это: вжался спиной в угол, в котором сидел, и зло стиснул зубы. Герман обменялся с ним хмурыми взглядами, после чего поймал то ли сочувственный, то ли растерянный взор выглядевшего каким-то растрепанным Рауля.

– Я как раз собирался тебя будить, – заискивающе произнес гид.

– Вы громко разговаривали, – отозвался Герман. Вышло это у него грубее, чем он того хотел, так что Рауль потупился и явственно погрустнел. Это почему-то заставило Германа заволноваться. Однако из-за столь раннего подъема он не то что не выспался – он чувствовал себя абсолютно разбитым и восстановить все события прошлого вечера в деталях еще не успел. Все мысли Германа были пока заняты тем фрагментом разговора, на котором проснулся, и благодаря ему он только начинал припоминать свой вчерашний конфликт с Антоном. Однако в голове пульсировала какая-то тупая, отвлекающая от окружающей действительности боль, а в глаза будто насыпало песка. Он потер их, оделся, достал зубную щетку из рюкзака и, в очередной раз зевнув, вышел на улицу.

Мороз сразу же ударил в лицо. Поежившись, Герман принялся с остервенением чистить зубы, поглядывая по сторонам. До рассвета было далеко, и контуры окружающего рельефа были различимы лишь отчасти. То, что открывалось на горизонте в тонах еще не собиравшейся покидать небеса ночи, носило слишком неочевидные очертания, поэтому Герман вскоре отвернулся и принялся изучать темные, лишь слегка отсвечивающие голубоватым с зеленцой цветом участки снега, обвивавшие со всех сторон громады возвышавшихся перед ним черных скал.

Неспособный с уверенностью сказать, где заканчивалась гора и начиналось небо, Герман полностью погрузился в созерцание каменного гиганта. Однако вызванное было этим занятием чувство спокойствия и гармонии улетучилось сразу же после того, как он услышал позади себя звук расстегиваемой молнии. На воздух выходил Антон: его, да и все в радиусе метра, было неплохо видно благодаря сочившемуся сквозь палатку тусклому освещению, снаружи приобретавшему из-за ее салатового полотнища желтовато-зеленый оттенок. Преодолев узкий тамбур, скрючившийся Антон сделал шаг наружу, затем переставил на снег вторую ногу, выпрямился в полный рост и поднял лицо. Тут же увидев Германа в непосредственной близи от себя, он резко отшатнулся и так нахмурил свои редкие светлые брови, что они едва не сошлись у переносицы. На мгновение он остановился как вкопанный, обозревая Германа злобным, уничтожающим взглядом, после чего сделал несколько шагов в сторону, где его было слышно, но не очень хорошо видно. Там он точно так же, как и Герман, занялся чисткой зубов.

Герман напряженно вздохнул, отворачиваясь от утонувшего в полутьме силуэта. В памяти наконец-то отчетливо всплыло то, как неожиданно для самого себя он прыгнул на Антона, как придавил к земле, как руки вдруг сомкнулись на его шее… Цепочка этих действий казалась ему глупой, противоестественной, нереальной. Он неприятно поразился самому себе, однако особенно сильно совесть мучить его не стала. То, что он накинулся на Антона, не помня себя, – это, разумеется, выставляло его в совершенно неприглядном свете; однако Германа успокаивала мысль о том, что его истинным намерением ни в коем случае не было довести происходящее до трагической развязки, и он это отчетливо понимал. Ведь даже если в тот момент он не видел перед собой ничего, кроме человека, на которого обрушивал свою грубую силу, то включившийся в следующее же мгновение здравый смысл заставил его вдуматься в то, что он делает.

Главный вопрос заключался лишь в том, где этот здравый смысл отсутствовал те несколько определяющих секунд, точнее – что заставило животные инстинкты на некоторое время взять над ним верх. Разве не нескончаемые, настырные, осточертевшие провокации Антона, не дававшие Герману спокойно вздохнуть на протяжении уже стольких дней, ввергли его в такое состояние? С этими мыслями слабое чувство вины за свою реакцию окончательно покинуло Германа. Его вытеснила искренняя, граничившая с ненавистью неприязнь к Антону.

Сощурившись, Герман снова вздохнул – как ему подумалось, с облегчением, что докопался до причин собственного беспокойства. Однако былая тяжесть и даже какая-то щемящая боль не исчезли из его груди. Это означало только одно: происшествие с Антоном не было единственным, что глодало его в столь ранний час. Было что-то еще; что-то, кажется, даже намного более существенное.

Пока значительно снизивший темп чистки зубов Герман был занят своими невеселыми размышлениями, Антон сделал шаг из темноты по направлению к палатке и, шарахнувшись по пути от не обратившего на это внимания Германа, чуть не столкнулся у входа с выбиравшимся из-под тента Раулем. Едва гид вытянулся в полный рост, как тут же застыл, скрестив руки на груди и слегка ссутулившись. Некоторое время он настороженно смотрел по сторонам, затем задрал голову вверх.

– Не нравится мне это, – негромко сказал он вдруг.

Герман и Антон молча устремили свои взгляды в том же направлении. Сначала Герман не понял, к чему именно относились слова Рауля. Набрав