Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

к преградившим путникам скалам с другой стороны; но они плотно примыкали к каменным громадам слева, не оставляя между собой никакого прохода, никакого спасительного лаза. Тогда Герман бросился обратно, к застывшему на месте Антону. Окинув взглядом глыбы справа, он пришел к выводу, что и здесь обойти их было невозможно. Резко ощутивший упадок сил, он прислонил ладонь к одной из каменных громад. Альпинист, хорошо владеющий навыками использования профессионального снаряжения, пожалуй, мог бы подняться по этим скалам. Но Герман таким человеком не был. Да и существовал ли спасительный путь там, наверху, вообще?

Задрав голову, он принялся отступать назад. Отойдя на некоторое расстояние, не сводивший глаз с верхушки предательских скал, он развернулся и посмотрел назад, но тут же вновь встал к ним лицом.

Чистое, безграничное отчаяние захлестнуло Германа с головой. Чуть не плача, он припал к земле. Практически сразу же вслед за этим Герман бросил полный тоски и боли взгляд на вершину, на свою взлелеянную цель. Однако он не увидел ее, не просто тонувшую в облаках, но и скрытую серо-белыми, сливавшимися с непогожим небом исполинскими скалами. В этот же миг Герман понял, что уже не доберется до нее никогда. Да, не доберется; он не думал об этом с самого исчезновения Рауля, но теперь отчетливо это осознал. От безысходности Герман ударил рукой по снегу, в котором сидел, и склонился над ним так, что прикрытое шарфом лицо едва в него не уперлось.

Германа трясло. Леденящий ужас сковывал его. Холод и ужас кружили вокруг и пронизывали насквозь, и было невозможно с точностью сказать, откуда проистекал этот совершенно особенный холод – снаружи или изнутри. Прежний ли это страх перед высотой или же мучительное осознание того, что они заблудились? А может, предчувствие беды, непоправимой, той, которой нельзя было позволить утвердиться в сознании?.. Этого Герман точно сказать не мог.

Он посмотрел вперед. Антон по-прежнему неприкаянно стоял возле скал. Выпрямив спину, Герман сделал то, что ему, как он сейчас сообразил, следовало сделать уже очень, очень давно, – достал компас. Так и есть. Путники должны были держать курс на запад, однако выходило, что ров вел их все это время куда-то на север. Герман сдавленно вздохнул. Рука потянулась было в карман за картой, но он остановил себя, решив, что это уже бессмысленно.

«Рауль же говорил, насколько важным инструментом в походе является компас… Почему же именно сейчас, сейчас, когда это так важно, все его слова вылетели из головы? Почему я не придал этому большего значения до того, как мы свернули в неизвестном направлении? Почему я был столь уверен в том, что оно непременно должно быть верным?.. – корил Герман себя. На ум вдруг пришли другие слова гида. Слегка перефразировав их, он пришел к горькому заключению: – Ты можешь знать все… и все же в тех или иных обстоятельствах ты окажешься бессильным, либо же память подведет тебя в самый неподходящий момент…»

Движимый уже лишь отчаянием, пониманием того, что сидеть на месте нельзя, что в подобных условиях решение сдаться, как и любая длительная остановка, может привести только к чему-то страшному, Герман поднялся на ноги. Припорошенный снегом, слегка сгорбившийся, он стиснул зубы и вновь взглянул на скалы – злобно, исподлобья, решительно. Он не такой человек, чтобы сдаться. Он сумеет найти выход. Ему всегда это удавалось; удастся и теперь, даже если все обстоятельства, даже если сама стихия против. Надо просто взять себя в руки и идти дальше. Хоть какой-то выход должен был быть…

Герман вновь повертел головой. Похоже, ничего не оставалось, кроме как двинуться в обратный путь. Он окликнул Антона, но тот, застывший, как каменное изваяние, даже не шевельнулся. Герман подошел к нему, растормошил и призвал идти за собой. Помедлив, Антон развернулся и тронулся вслед за ним, словно безмолвная тень.

Движения продвигавшегося в обратном направлении Германа были резки; к тому же от холода ли, от усталости или же по иной какой причине, но говорить стало тяжело – позвав спутника, он отчетливо понял это. Однако цепляться за такую мысль Герман не стал, ведь он уже не столь хорошо мог держать в голове что-либо, кроме надежды найти выход из этого злополучного рва. В какой-то момент безуспешно попытавшись понять, не замерз ли, Герман снял перчатку и на время приложил руку к носу. Ничего из этого не поняв, он просто пошел дальше, сосредоточившись на поисках какого-то пути, какого-то ответвления, способного вывести его и Антона из этой западни. Кислородного голодания на такой высоте у обоих мужчин быть не могло, и все же даже размышлять почему-то становилось мучительно трудно.

Однако Герман все еще мог пристально вглядываться во все вокруг; на обратном пути он обратил внимание, что на верхушках склонов по обеим сторонам рва частенько возникали какие-то просветы, снизу казавшиеся началами способных куда-нибудь вывести путников проходов. Поначалу Герман поднимался и совался в каждый из них, только чтобы понять спустя несколько шагов, что хода дальше не было. Лишь один раз ступил он меж скал влево и увидел там подходящую для пешего продвижения расщелину; он едва не позвал оставшегося внизу Антона, но вовремя осекся, сообразив, что если он по-прежнему надеется выйти к палатке, то теперь ему нужно было бросить все силы на поиск дороги не слева, а справа. Он вернулся вниз.

Поскольку следовать по правой стороне большую часть времени было невозможно из-за резкого откоса – не такого, впрочем, крутого и высокого, как возле ущелья, – путники шли по левой. Герман устал: ему то и дело приходилось пересекать центр рва с его толстым слоем снега и подниматься на склон, чтобы подобраться к каким-то похожим на щели между скалами рельефы; дважды оказалось, что он преодолел все расстояние напрасно, лишь потратив драгоценный запас сил. Поникший, Герман был уже не в состоянии даже надеяться на что-либо. Он просто брел, плутая, далеко не каждый раз подмечая очередные возникавшие на пути ответвления.

Путники долго безмолвно скитались, преодолевая какую-то жалкую пару метров за минуту, в то время как погода, на которую ни Герман, ни Антон уже не обращали внимания, продолжала портиться. Лишь их тела рефлекторно, будто сами по себе, реагировали на пронизывающий холод, который усугубился благодаря усилившемуся ветру. Герман надвинул себе на прикрытую каской голову капюшон; он прищурился и часто моргал оттого, что назойливые снежинки ежесекундно жалили его в глаза. Антон же, сжимавший сложенными крестом руками ткань куртки у своей груди, опустил голову, погрузив нос с заиндевевшей щетиной в