Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

правую руку, а трещина – по левую, находился тот самый уступ, который еще вселял в него крохотную надежду. Голубая затихшая куртка. Герман замедлил было шаг, пытаясь отдышаться – воздуха не хватало не из-за бега, а из-за зашкаливавшего напряжения, – и решительно двинулся туда. Он постарался вновь ускориться, но на сей раз ему это не удалось. Колени слегка дрожали, не слушались; каждый шаг отдавался глухой болью в плече.

Герман находился посреди голубого ледового хаоса, и, продвигаясь вперед, он отчетливо видел, что Антон лежит там, на животе, ногами к нему, и не двигается. Исполнившись отчаяния, замерший было Герман все же заставил себя преодолеть еще несколько метров полушагом-полубегом, после чего едва сумел резко затормозить: он неожиданно подобрался к невидимому доселе провалу, отделявшего его от уступа. Необходимо было преодолеть пропасть – метр в длину, бесконечность в глубину. Но Герман даже не раздумывал. Сделав пару шагов назад, он разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Упав на одно колено, Герман приземлился чуть ниже, на нужном ему крохотном, узком уступе.

Моментально сфокусировавшись на голубой куртке прямо перед собой, Герман тотчас же вскочил на ноги. И тут он увидел казавшуюся в мглистом свете бурой субстанцию, растекавшуюся по серому снегу вокруг пуховика. Приоткрыв рот, Герман отнял ладонь от своего плеча, приблизился к неподвижно лежавшему человеку и обессиленно рухнул на колени перед ним. Его напряженный слух уловил тихое, судорожное сопение. Неужели Антон все же еще был жив?

Трясущимися руками Герман перевернул его и на мгновение потерял дар речи. Кровь обильно просачивалась сквозь ткань изодранного пуховика. Ее сразу стало намного больше, и она в одночасье затмила собой все остальное. Антон был еще жив; однако, по-видимому, при падении он так сильно приложился о неровности бугристого ледяного уступа грудной клеткой, что переломал ее. Он не мог нормально дышать. Хрипел, хрипел с жутким свистом. Его лицо не пострадало; однако оно было так ужасно окровавлено, перекошено… бурая субстанция сочилась и из его правого виска.

Антон приоткрыл глаза. Он еще соображал. Узнав человека перед собой, блондин вперил в Германа немигающий взгляд; лицо исказилось еще сильнее, страшнее. С оглушающе громким, несоразмерным дыханию свистом Антон, пытаясь приподнять голову, плюясь кровью и бешено вращая округленными глазами, начал безумно хрипеть:

– Это ты… это все ты…

Герман беспомощно протягивал к нему трясущиеся руки, не зная, что предпринять. Его взор скользил по телу пострадавшего, ища хоть какую-то зацепку, хоть какую-то подсказку, что можно сделать, чтобы хоть как-то помочь ему. Герман в отчаянии приложил руки к виску Антона, будто на мгновение всерьез поверил в то, что это могло остановить кровотечение.

– Это все ты… – продолжал повторять Антон, как заведенный, буравя Германа испепеляющим взглядом. Поняв бессмысленность своих действий, Герман отнял окровавленные руки от головы спутника. Он больно закусил губу, ничего при этом не почувствовав. Герман был сокрушен. Он расстегнул изодранную куртку Антона, чтобы хотя бы понять, насколько серьезной оказалась его рана… Глаза помутнели от чудовищного понимания того, что значила насквозь пропитанная багровой, хлынувшей вдруг пульсирующим потоком кровью некогда кремовая флисовая куртка Антона. Так и не зная, что предпринять, но пытаясь реагировать как можно скорее и делать хоть что-то, Герман сорвал с себя шарф и в очередной наивной, инстинктивной, бессмысленной попытке остановить кровь устлал им грудь Антона…

А тот все таращил на него свои безумные, полные ненависти глаза и хрипло повторял:

– Это все ты… Ты…

– Я вытащу тебя отсюда… держись… – забормотал измученный Герман.

– Это все ты… – в последний раз сдавленно, с прежним неконтролируемым свистом, прошептал Антон. Он прикрыл глаза, но из его груди еще продолжал раздаваться жуткий свист.

В этот момент потерянный, раздавленный безысходностью, уничтоженный пониманием, что ничего не может сделать, чтобы спасти Антона, Герман услышал где-то в отдалении страшный, нарастающий с каждой долей секунды рокот – сквозь завывание ветра он доносился до ушей откуда-то сверху. Едва бросив туда взгляд, Герман увидел множество огромных и малых, закрывавших собой небо белых комьев, стремительно летевших с ледопада прямо на него и Антона. Не успев ни о чем подумать, Герман резко вскочил, развернулся и в два прыжка перелетел обратно на поверхность, с которой добрался на уступ. Он рухнул на нее пластом и прикрыл руками голову. На миг Герман зажмурился, но едва услышал позади себя чудовищный, оглушительный грохот, как тут же вновь раскрыл глаза.

Герман оглянулся и увидел, как уступ, который он едва успел покинуть и на который пришлась часть ледового обвала, треснул возле самой стены; этот уступ медленно поехал вниз, после чего, постепенно набирая скорость, стремительно унесся вместе с Антоном в голубую бездну.

Эпилог

Тело Антона было найдено спустя два дня после происшествия. Экспертам не потребовалось много времени, чтобы установить, что он погиб вследствие падения с большой высоты. Широкой огласки дело не получило – если какой-то скандал, в эпицентре которого обнаружило себя руководство «Фогт Алпайн», и грозил разразиться, то после заявления, что всю вину они берут на себя и соглашаются временно приостановить деятельность компании для прохождения необходимых проверок, им удалось усмирить волну негодования. «Первый несчастный случай на О-дё-Лям», – отписалась какая-то газета, сделавшая в своей коротенькой статье акцент на том, что погибший не надел на себя никаких средств индивидуальной защиты – на нем не было даже каски.

Один из восходителей, Антон Вагравский, погиб, второй, Герман Демарин, отделался легкими травмами и шоком – такие заметки можно было обнаружить в последовавших за этим статьях. Герман долго лежал в больнице. Морально он был потрясен настолько, что на первых порах ему требовалась помощь специалиста. Поначалу он не мог думать ни о чем, кроме как о произошедшем в зоне ледопада; в то же время вспомнить всех деталей ему не удавалось. Он путался в своих показаниях – то говорил, что пытался вытянуть Антона наверх, но тот соскользнул, то потом вдруг заявлял, что сам отпустил его в какой-то момент, поскольку начинал съезжать в пропасть. Почему Герман был весь в крови? Это он помнил совсем плохо. Помнил, что пытался закрыть что-то багровое своим шарфом; помнил, что человек на его глазах затухал, бросая чудовищные обвинения, а он был перед этим абсолютно бессилен.

«Каких только несчастных случаев не происходит в горах», – покачало головой какое-то официальное лицо, прежде чем встать и покинуть палату, дежурно пожелав на прощание скорейшего выздоровления. Герман задумался о Рауле и уже не мог перестать то и дело возвращаться к нему мыслями.

Один погиб, второй отделался легкими травмами и