Буканьерки - Эдит Уортон

семье, знакомой с Клоссонами, узнала, что у тех есть пасынок, умненький парнишка с испанской фамилией, который был большим другом лорда Ричарда и должен был стать его шафером, и, конечно, пригласить мисс Клоссон с её родным братом было вполне уместно. Некоторые из самых консервативных покровительниц действительно колебались и спрашивали, к каким дальнейшим уступкам это может привести, но партия миссис Пармор победила, и велика была их награда, ибо в последний момент миссис Пармор преподнесла сюрприз: сёстры лорда Ричарда, леди Ульрика и леди Гонория, неожиданно прибыли на свадьбу брата и изъявили желание – что могло быть приятнее? – сопровождать его на бал.

Их появление на мгновение затмило мисс Клоссон, однако (по крайней мере, так потом говорили некоторые молодые люди) каждая из трёх девушек подчеркивала прелесть остальных. Они дополняли друг друга в своей грации, каждая словно была специально создана Провидением и украшена парикмахером и модисткой, чтобы стать частью этого бесподобного трио. Так что их появление было зрелищем, надолго запомнившимся не только молодым людям, обступившим их, чтобы представиться, но и пожилым джентльменам, которые наблюдали за ними издали критическими взглядами, полными воспоминаний. Патронессы, чьи собственные дочери на мгновение рисковали оказаться в тени, разрывались между опасениями и восхищением; но, в конце концов, эти прекрасные англичанки, одна столь ослепительно светловолосая, другая – столь темноволосая и яркая, которые обрамляли мисс Клоссон своей контрастной красотой, были лишь временными гостьями, а сама мисс Клоссон вскоре должна была присоединиться к ним в Англии и однажды, будучи невесткой маркиза, могла бы с благодарностью вспомнить, что Нью-Йорк дал ей своё светское признание. Подобные расчёты, однако, не волновали танцоров. Они обрели трёх новых красавиц для вальса, и как же они вальсировали! Вряд ли кто-то из тех, кто танцевал с леди Марабл, мог счесть правдоподобным слух о том, что лондонские танцы значительно уступают нью-йоркским стандартам.

Высокая блондинка – была ли это леди Гонория? – двигалась, пожалуй, изящнее, но леди Ульрика под стать её броской внешности была проворна, как цыганка, и хотя Кончита Клоссон так же хорошо танцевала польку и вальс, как и англичанки, те превосходили её в скользящем изяществе кадрили, которую, как было замечено, они исполняли с таким удовольствием, с таким невинным упоением, что едва ли сказали своим партнёрам что-то кроме улыбающегося «да», смеющегося «нет» и краснеющего «спасибо». За ужином они были так же очаровательны, как и на паркете, и так же заметно молчаливы. Нигде в большом обеденном зале, за украшенными цветами столами разговор не был оживлённее, смех не был громче (смеялись чуть громковато, пожалуй? – но это была вина молодых людей), чем в том углу, где три девушки, окружённые плотным кольцом поклонников, наслаждались шампанским и супом из черепахи. Как впоследствии миссис Эглингтон заметила с явной горечью миссис Пармор, утверждение о том, что английские девушки не умеют поддерживать беседу, должно быть, верно, но их молчание говорило само за себя. Их глаза и улыбки были так красноречивы! Она надеялась, что это научит её собственных дочерей тому, что нет нужды трещать как сороки.

В предутренние часы той же ночи стук в дверь разбудил мисс Тествэлли от беспокойного сна. Она резко села и, зажигая свечу, увидела печальную фигурку в розовом халатике, украшенном лентами.

– Анабель, что с вами? Вы больны? – воскликнула она, ставя свечу рядом с молитвенником и двумя другими книгами, которые всегда лежали на её прикроватном столике.

– О, пожалуйста, не называйте меня Анабель! Я не могу уснуть, и мне так одиноко…

– Моя бедная Нэн! Подойдите и садитесь ко мне на кровать. Что случилось, детка? Вы совсем замёрзли!

Мисс Тествэлли, радуясь, что перед сном убрала волосы, накрученные на шпильки, под белый сетчатый шарф, села и завернула свою воспитанницу в одеяло.

– Я не замёрзла, мне просто одиноко. Мне так хотелось пойти на этот бал, – призналась Нэн, обнимая свою гувернантку.

– Ну, милая, когда придёт время, для вас будет много других балов.

– О, но будет ли? Я ни капельки не уверена, и Джинни тоже. Её пригласили только на этот, потому что лорд Ричард всё устроил. Я не знаю, как он это сделал, но, наверное, эти старые пугала из ассамблеи такие снобы…

– Анабель!

– О, перестаньте! Вы же сами знаете, что это так. Если бы они ими не были, разве они не пригласили бы Джинни и Лиззи давным-давно на все свои вечеринки?

– Я думаю, этот вопрос не должен нас беспокоить. Теперь, когда вашу сестру и Лиззи Элмсворт увидели в обществе, их наверняка снова пригласят, а когда придёт ваша очередь…

Внезапно она почувствовала, как крепкие юные руки ученицы откидывают её на подушки.

– Мисс Тествэлли! Как вы можете так говорить, если знаете, что их пригласили только…

Мисс Тествэлли, сурово выпрямившись, высвободилась из хватки Нэн.

– Анабель! Понятия не имею, как их пригласили, не могу представить, что вы имеете в виду. И я вас попрошу, не дерзите.

Нэн уставилась на неё на мгновение, а затем уткнулась лицом в подушки, разразившись безудержным смехом.

– Анабель! – повторила гувернантка ещё более сурово, но плечи Нэн продолжали сотрясаться от веселья.

– Дорогая, вы сказали, что разбудили меня, потому что вам было одиноко. Если вам просто нужна была компания для веселья, вам лучше вернуться к себе в кровать и подождать, пока сестра вернётся домой.

Нэн подняла на гувернантку раскаявшееся лицо.

– О, она придёт домой ещё нескоро. И я обещаю, что больше не буду смеяться. Просто это так забавно! Но позвольте мне побыть с вами ещё немного, пожалуйста! Почитайте мне что-нибудь, миленькая моя, почитайте мне стихи, хорошо?

Она юркнула под одеяло и, скрестив руки за головой, легла так, что её каштановые локоны рассыпались по подушке. Личико её снова стало грустным и мечтательным, а глаза были полны мольбы. Мисс Тествэлли протянула руку к сборнику «Древние и новые гимны». Но, немного помедлив, она положила его рядом с молитвенником и взяла вместо него книгу стихов, которая всегда сопровождала её в путешествиях.

– А теперь слушайте очень тихо, иначе я не буду читать.

Почти торжественно она начала:

Она склонилась к золотой Ограде в небесах. Вся глубина вечерних вод Была в её глазах; Три лилии в её руке, Семь звёзд на волосах[24].

Мисс Тествэлли читала медленно, нараспев, с богатым звучанием гласных и протяжным ударением на последнем слове последней строки, словно оно символизировало что-то важное и загадочное. Семь…

– Как прекрасно, – вздохнула Нэн. Она лежала, не шевелясь, глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты.

Хитон свободный, и