Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

— Смотри, он в лесоцке! — кричала она.

Пол так и не понял, что такое «лесоцке». Он пользовался моментом и прятался — за цветником, мокрым от дождей ящиком, соседским крыльцом. Вскоре он слышал детский голосок:

— Спрятался, да? Где ты?

И спустя какое-то время маленькая ручка неизменно тянула его за пояс:

— А зачем тебе галстук, если мы не работаем? Или мы уже работаем?

Полу что-то сунули прямо под нос. Он вздрогнул. Пару раз провел пальцами по крыльям носа, снял очки и посмотрел их на свет, желая убедиться, что линзы не испачканы.

— Правда ведь, мой лев пахнет очень вкусно?

Девочка спрыгнула на землю, сорвалась с места и снова исчезла за домом, что-то быстро бормоча на своем языке. Лев из пробок и правда пах приятно — даже лучше, чем раньше. С утра в нем чувствовался оттенок чеснока, теперь же он, казалось, перенесся прямиком в сердце Прованса.

— Чудесный ребенок, правда?

Хозяин и гость устроились на деревянной скамейке, которую жилец недавно отшлифовал и покрыл лаком. Сидели спиной к дому, не глядя друг на друга, наблюдая, как сгущаются сумерки. В руках у каждого была бутылка пива, хотя мистер Кёнигсберг не пил.

— Иногда я забываю, что она еще малышка, — произнес отец девочки. — Об этом легко забыть.

Пол никогда не понимал, ждут ли от него ответа. Он постучал ногтями по стеклу бутылки, подбирая слова.

— Не такая уж она и маленькая, — сказал он. Силуэт девочки в предзакатном свете напоминал изящную статуэтку.

— Она крупная для своего возраста, да. Не в родителей пошла. Но она еще совсем кроха. Видела бы ее сейчас мать.

Бородач сделал большой глоток пива. Потом еще один. Смахнул с губ пену рукой и пару раз шумно втянул носом воздух. И еще раз. Пол беспокойно заерзал — теперь уж точно надо было что-то спросить.

— А где ее мать? — поинтересовался он. Это, впрочем, касалось его напрямую.

— Потеряли ее в Нью-Хейвене, во время беспорядков в парке Ист-Рок. Уже почти год, как не виделись.

— Почему вы уехали из Коннектикута?

— Бежали. Укрылись в резервации… вернее, в том, что от нее осталось. А когда пришельцы исчезли, добрались сюда.

Мистер Кёнигсберг украдкой взглянул на него. Еще недавно, когда закат окрашивал небо в лиловый цвет, на скамейке вместо отца сидела, свесив ноги, дочь. Маленькие ладошки упирались в край, девочка крутила головой туда-сюда, едва сдерживая улыбку. Они играли в молчанку.

— Эти растения зеленые, как глаза у моей мамы, — вдруг выпалила девочка, торопясь высказать все, что вертелось на уме. — А у тебя глаза синие-синие, как у меня. Когда я вырасту, у меня будут зеленые, как у мамы.

— Ты опять проиграла.

— А у папы карие.

— А где папа? В комнате?

— Да. — Валентина дважды кивнула.

— И что он там делает? Спит?

— Нет, работает. — Она покачала ногами. — Только, только, только… когда он работает, он не надевает галстук!

— Ну конечно. И над чем же он работает?

— Папа пишет книгу про иноплатян.

Кёнигсберг нахмурился. Посмотрел на узкое окно дома. Шторы были открыты. Снова взглянул на малышку, но не успел задать вопрос, та его опередила:

— И там есть девочка.

— Девочка? А зачем она в книге про инопланетян?

— Это я попросила. Сначала он сказал «нет», потом сказал «да». Ее зовут Валентина, и она… блюнетка.

— Какое совпадение. — Кёнигсберг с некоторым недоумением посмотрел на прелестное создание. — У нее, небось, еще и свитер желтый?

Валентина ухватилась обеими руками за перед своего старого свитера и потянула его. Он давно стал ей мал, но она все же сумела его вытянуть и покосилась на ткань. Потом подняла глаза и воскликнула:

— Я желтая!

Пол вздрогнул, но не от ее крика, а из-за того, что в его руке внезапно оказалась бутылка холодного пива, — отец девочки присоединился к ним.

Когда совсем стемнело, оба мужчины уже не смогли бы различить даже очертания предметов, если бы не фонари, которые жилец заранее расставил по всему огороду. «Так сюда никто не сунется», — объяснил он. Теперь свет низких ламп искажал лица: увеличивал скулы, из-за чего глаза проваливались в тень, утяжелял лбы и удлинял брови.

Гость присел, поднял с земли какой-то длинный стебель и принялся энергично вертеть его в руках: взмахивал им, сгибал его, скручивал, завязывал узлами. Лишь раз на мгновение остановился, глядя на непочатую бутылку в руках Кёнигсберга.

— Так и не попробовали? Все еще холодное. Я уж и забыл, когда в последний раз пил охлажденное пиво.

— Я не пью.

— Человек строгих принципов, да?

— Предпочитаю жить по правилам. Верность привычкам — все, что у нас есть. Лиши человека привычек, и его не станет.

Собеседник Пола снова уставился вперед, вертя в руках стебель. Взмахивал им, крутил между указательным и большим пальцами, скручивал торопливыми движениями, снова распрямлял.

— Некоторые привычки трудно отбросить. Знаете, я раньше курил. Не перед… всем этим. Гораздо раньше. И хоть я ни разу не сорвался, кажется, тяга так и не ушла. Есть какая-то подспудная тревога, которая никогда не насыщается. Жена все говорила, что я слишком нервный.

Он трижды ударил стеблем по скамейке и отшвырнул его в сторону.

— Слыхали, что говорят?

— Я ни с кем не разговариваю. Верен своим привычкам.

Бородач усмехнулся.

— Что не помешало вам дойти до этого уровня игры.

— Какой игры?

— У вас есть еда, свет, безопасное место. Я знал многих мужчин, которые были подготовлены куда лучше — сильные, опытные, натренированные. И никого из них не осталось в живых. Вообще никого. Странно все это. — Он потянулся за бутылкой, и Пол молча передал ее ему. — Говорят, начались… превращения, будто бы кто-то принял другой облик… прямо у всех на глазах.

— Пустое. Праздным людям лишь бы небылицы сочинять.

— Я тоже так думал. Но эти слухи идут отовсюду, и свидетельств все больше. И все они об одном: о мутациях, жуть что рассказывают. — Он оглянулся на свою дочь. Как и каждую ночь, она сложила одеяло так, чтобы оно напоминало фигуру матери, и уснула рядом. — Может, вы не боитесь, но я боюсь. Мне есть что терять.

Они заранее договорились двигаться бесшумно. Обсудили это в квартире, потом еще раз у самой двери. Но мистер Кёнигсберг умудрился зацепить пальцами глиняную фигурку на подоконнике — та грохнулась на пол и с громким треском раскололась. В темноте он нащупывал опору и, вместо того чтобы поймать статуэтку на лету, просто зажал руками уши.

— Тссс! Вот черт! — прошипел