Мистер Кёнигсберг, который умел любить - Хуан Хасинто Муньос Ренхель

class="p1">Новый график позволял ему возвращаться домой к обеду. Разумеется, он, как и раньше, не переходил один и тот же мост дважды подряд и днем всегда выбирал дорогу, отличную от утренней. Иногда, правда, было нелегко выстроить маршрут. Но после того, как он вновь смог пересекать Вильямсбургский мост, а на месте сгоревшего моста Куинсборо появились Аркады дьявола, количество возможных вариантов вновь стало прежним. В тот день он выбрал путь через Манхэттенский мост и впервые со времени возвращения выживших не встретил по дороге ни одной живой души. Город опять опустел, если не считать свежеиспеченных хищников, неустанно бродивших по улицам.

Когда он вернулся, отца Валентины на кухне не было. На столе он увидел накрытую пленкой тарелку с едой, две другие тарелки, уже вымытые, стояли в сушилке. Пол убедился, что девочка играет в огороде, размахивая руками, в которых держит по картофелине, но ее отца нигде не наблюдалось. Должно быть, тот заперся в своей комнате раньше обычного. И тут его позвали. В дверном проеме своей комнаты стоял бородач и приглашал войти.

Когда Пол ступил через порог, постоялец попросил его закрыть дверь и сесть рядом с ним на кровать.

— Хочу вам кое-что предложить, — начал он, убирая волосы в пучок на затылке.

— Мне не нравятся мужчины.

— Смотрите, — продолжил тот. По шее и плечу у него спускалась густая жесткая вьющаяся шерсть.

Мистер Кёнигсберг не ответил. Он уже достаточно ясно высказался по этому поводу.

— Думаю, это началось. Помните черную пару Нотонов с Джава-стрит? Он обратился два дня назад. Первое, что сделал, — проглотил жену. Они спали рядом, у Аделины не было ни единого шанса… — Бородач закрыл лицо рукой и несколько секунд тяжело дышал, потом встал и отвернулся от Пола. — Говорят, все из-за воды. Пришельцы слили что-то в водохранилища и станции очистки. Химический или биологический агент, способный менять ДНК. Может, там присутствовали аминокислоты, которых на Земле никогда не было… — Не оборачиваясь, он поднес платок к лицу и высморкался. Затем с трудом продолжил: — Часами крутит живот, будто выворачивает наизнанку. Это сущий ад.

Пол пристально смотрел на скорчившегося перед ним человека. Он не видел его лица, но слышал, как тот издает странные звуки, как будто стонет.

— Вы же не превратитесь в… это прямо сейчас? — с опаской спросил Пол.

Не ответив, тот уставился в окно, где его дочь все так же играла среди грядок, разыгрывая диалог на два голоса.

— Разве мы с ее матерью могли подумать, что приведем ее в такой мир? Нас тогда волновало, сможем ли мы устроить для нее хороший дом, дать ей образование, убережем ли от разочарований в юношеской любви. Ей нужна мать, мне нужна ее мать, а теперь… у нее не будет ни матери, ни отца.

Мужчина обернулся — его лицо все еще было человеческим.

Мистер Кёнигсберг поднялся и подошел к двери.

— Пойду выпью сока, жарко.

— Хочу вас кое о чем попросить. Для всех будет лучше, если я уйду. Нельзя больше подвергать жизнь Валентины опасности. Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Вы ее единственная надежда, больше мне обратиться не к кому. Она ведь не пила воду из-под крана?

— Никогда не доверял этим подземным трубам.

— Значит, она в безопасности. Болезнь поражает только мужчин. Не известно ни одного случая с женщинами. Но нельзя оставлять ее одну по утрам.

— По утрам мне надо на работу. — Пол поправил очки.

— Да какая, к черту, работа? Мир кончился! Будьте же благоразумны. Куда вы ходите и чем занимаетесь в офисе? Можете вы мне это объяснить?

И тогда случилось то, чего с Полом не бывало со времени его одиннадцатого дня рождения, когда матери пришлось подмешать ему в питье успокоительное: мистер Кёнигсберг потерял самообладание.

— У меня есть работа, слышите?! Настоящая, важная, полезная! Я не бездельник и не дармоед. Мне есть чем заняться!

Собеседник заморгал, не понимая причин его гнева, и тут же поморщился от боли.

— Хорошо… если уж вы такой упрямец, прошу вас, берите ее с собой.

Грудь Пола тяжело вздымалась. Образ матери стоял у него перед глазами; разговоры с ней он вел на протяжении всей жизни, снова и снова: они начались задолго до того, как он достиг трудоспособного возраста, и продолжались еще много лет после того, как он добился карьерных успехов. Было время, когда он думал, что эта женщина, упорно не желавшая верить в него и неустанно возводившая напраслину, никогда не сможет искупить свою вину; но она приготовила для него нечто худшее: полное безразличие к его достижениям. Нет, его мать и мать той девочки не могли быть похожи друг на друга.

— Для этого мне понадобится специальное разрешение, — проговорил он спокойно, вытирая пальцами уголки рта.

— Тогда добудьте его. Ради бога.

В ту ночь Полу снова приснилась та самая гигантская, заросшая медно-рыжими волосами вагина, вырастающая из недр церкви. Застывший в каменном портике образ стал постоянным мотивом его кошмаров. Иногда чудовище пересекало улицу, выламывало дверь, врывалось в дом, загоняло его по лестнице в спальню и прижимало к стене. Почти всегда в этот момент он просыпался — липкий от пота, запутавшийся в простынях, — а потом, отдышавшись, снова проваливался в сон. Но на этот раз Пол так и не понял, где проходит граница между сном и явью: удушливая сцена перемешалась с воспоминанием о прощальном разговоре отца и дочери.

— Мне нужно пойти за мамой, — сообщил бородач девочке вечером после того, как накормил ужином.

— Хорошо, иди, — кивнула Валентина.

— Ты ведь не против, милая? Справишься без меня? — спросил отец, поглаживая ее по щеке.

— Да. Мама скажет тебе: «Что же ты так долго меня искал?!»

Он улыбнулся и попытался уйти.

— А когда вернешься, сварим спагетти?

— Конечно, моя радость. Завтра на обед будет паста.

Девочка всмотрелась в лицо отца, будто ища подтверждения его словам, и выразила еще несколько пожеланий. Он подошел к двери, открыл ее и прислонился лбом к деревянной раме.

— Я люблю тебя больше всего на свете, Валентина, — произнес он, не поворачиваясь. Вытер слезы, вышел, и больше они его не видели.

В эту минуту мистер Кёнигсберг, как уже бывало, задел стол, и девочка, конечно же, снова расхохоталась своим заразительным смехом.

Под утро в видениях Пола чередовались два мучительных воспоминания, пока его не вырвал из сна плач. Сначала он подумал, что это отголосок сна, но нет — явственный горький плач доносился из соседней комнаты.

— Я совсем одна, — всхлипывала девочка. — Я не умею одна!

— Но теперь тебе придется привыкать, — крикнул