Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

пещеру Мая-пхуг, мы пересекли небольшое плато, заросшее можжевельником, под названием Шугпа-тхан («Можжевельниковая равнина»), и затем по короткому и крутому подъему взобрались на вершину перевала, откуда открывается прелестный вид на окружающую местность: позади меня находились скалы красноватого гранита, походившие на развалины гигантских валов, а впереди расстилалась равнина длиною около 2 миль, служившая раньше ложем ледника и окруженная снежными горами, возвышавшимися одна над другою; к юго-востоку от нас находился перевал Навго-ла, а позади – равнина Сумдонма. Перейдя Цзари-тхан («Песчаная равнина») и До-ла («Скалистый перевал»), подошву которого омывает река Янма, я к вечеру достиг монастыря Янма или Маньдин-гомба, расположенного на широкой покрытой кустарником террасе, лежащей на 40–50 футов над уровнем протекающей там реки; здесь Пхурчун нашел мне помещение в жалкой келье, в которой я и провел ночь. Он достал несколько штук яиц и немного молока у лам; одна из монахинь (ани) помогала Дао Намчжялу варить пищу, а другая раздувала огонь. Ламы были заняты в то время ежегодным чтением Ганьчжура[59], что занимало у них время от 5 часов утра до 71/2 ч. вечера, когда они удалялись в свои кельи. Здесь было 15 монахов и 7 монахинь (ани).

Учжень бóльшую часть дня страдал сильными болями в желудке. Теперь он завернулся во все одеяла, которые я мог ему уделить, и лег, охая и причитая: «Ачи-чэ апа-оух», так что у меня явились сильные опасения за него, и я боялся, что его болезнь заставит нас задержаться в этом жалком месте.

28 ноября

Пхурчун не показывался в течение всей ночи: он пьянствовал. Утром я встал в страшной тревоге за то, как бы он не выдал наших планов своим собутыльникам; Учжень разделял мои опасения. Спустя некоторое время явились Пхурчун и Пхуньцо и, усердно кланяясь и высовывая языки, стали просить меня остаться здесь на один день. При этом Пхуньцо уверял меня, что ему удастся без особых затруднений и уплаты таможенных пошлин, носящих в этой части Непала название чуа, получить для нас разрешение продолжать путь. Вскоре после этого в монастырь прибыли местные старшины. Самый богатый из них выделялся своею шляпою (tamuski), длинною серьгою и темно-красною одеждою из материи пуруг (саржа)[60]. Он приехал из деревни Янма верхом на нечистокровном яке (чжо), который, с седлом на спине, и стоял привязанный к монастырским воротам. Я с нетерпением ожидал результата переговоров старшин с моими людьми и, сильно обеспокоенный, возносил молитвы к высшему распорядителю наших судеб, прося отвратить все, что могло бы иметь неблагоприятные последствия для нас и нашего предприятия.

Монастырь Маньдин-гомба или Нуб-Маньдин-гомба («Западный монастырь летающих лекарств») обязан своим названием следующему обстоятельству. Одно время здесь жил, в течение трех лет, в пещере, находящейся вблизи урочища Зимпхуг, лама Лха-цунь[61], для того чтобы добыть лекарство чудодейственной силы, и действительно ему удалось получить три пилюли. Одна из этих пилюль упала из воздуха на то место, где теперь стоит монастырь; вторая спустилась немного выше монастыря, именно там, где в настоящее время жители деревни сжигают своих покойников, и, наконец, третья упала в том пункте, где ныне стоит большой чортэнь.

Китайский паломник на пути в Тибет

Маньдин-гомба находится в большом почете, так как это один из наиболее древних монастырей, находящихся по южную сторону Гималаев; он основан великим красношапочным[62] ламою Лха-цунем; в этом монастыре находится прекрасный экземпляр Ганьчжура в 125 томах. Монастырский храм (лха-кхан[63]) имеет массивные и хорошо разрисованные стены и двери, по образцу сиккимского доньпа. Домики или кельи монахов находятся в ближайшем соседстве с храмом; все они размалеваны красною глиной, добываемой в прилегающих к монастырю горах, и имеют неправильную, безобразную форму; двери, окна и карнизы сделаны грубо. Каждый домик обнесен низенькою каменною стеною, внутри которой находят приют овцы и яки.

Спустя некоторое время к нам снова пришли Пхурчун и Пхуньцо, довольные результатами своей беседы с деревенскими старшинами. Они сказали этим последним, что я пилигрим (накорпа), говорящий по-тибетски и одевающийся в костюм тибетцев. Главный лама сказал, что от непальского правительства он не получал никаких инструкций о задержании пилигримов на их пути в Тибет и что поэтому он не станет препятствовать мне в моем дальнейшем пути, тем более что я говорю по-тибетски более плавно и правильно, чем многие из непальцев. Старшина деревни (гопа) потребовал от Пхурчуна, чтобы он под своею личною ответственностью поручился в том, что я действительно путешественник, после чего с нашей партии взяли пошлину по 8 анна с человека. Пхурчун сказал мне также, что старшина и главный лама намерены посетить меня, чтобы пожелать счастливого пути, и предупредил меня, чтобы я не забыл при обмене с ними любезностями произнести фразу «санпой-чжа-чог», т. е. «да встретимся мы в будущем году»[64].

Вскоре прибыли и ожидаемые посетители. Старшина, обращавший на себя внимание своим костюмом, серьгами, сапогами и красной саржевой одеждою, слегка кивнул мне головой и снял свою шляпу. Он спросил у меня, почему я выбрал такое неблагоприятное время года для путешествия в Тибет. Я ответил ему, что это заставило меня сделать послушание нашему святому и ученому главному ламе (Цавай), а не мое собственное желание. Целью его прихода было узнать, владею ли я тибетским языком и знаю ли религию Будды. Плавность, с которою я говорил по-тибетски, и одно или два буддийских изречения, сказанные мною в течение нашего разговора, внушили ему высокое мнение как о моем знании священных текстов и истории, так и о моем характере и благочестии. «Ласо, ласо» («да, да») – произнес он и извинился за то, что не принес мне подарка. На это я ответил ему, что наше знакомство еще слишком недавно началось, но что на будущее время мы несомненно будем его поддерживать. Затем, вручая ему шарф (кхатаг), я выразил надежду, что мы встретимся в будущем году (санпой-чжа-чог). Многие из присутствовавших здесь пожелали нам счастливого пути, но кто-то из толпы заявил, что я безусловно не тибетец; другой начал клясться, что я индус, а кто-то сказал, что они скоро получат обо мне вести: «Индус, – говорил он, – несомненно погибнет в снегах, и его слуги вернутся назад с известием о его кончине».

Было уже далеко за полдень, когда я отправился в дальнейший путь, радуясь тому, что избежал противодействия со стороны жителей деревни Янма, от усмотрения которых всецело зависела судьба моего предприятия.

Ледники перевала Канла-чэ

Мы прошли мимо мэньдонов и чортэней, находившихся у входа в монастырь, и затем направились вверх по течению реки Янма, миновав небольшое красивое озеро Миза («едящее людей»)[65], покрытое теперь