Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— Никогда меня ещё по городу не развешивали. Спасибо, шеф. Постараюсь висеть ровно, не скособочиться.

— Да уж постарайтесь. Можете переодеться, я оставлю вас одного. Десять минут хватит?

— Вполне.

Кто видел хоть раз в жизни настоящего Деда Мороза, тот легко представит себе старшего клерка Безбородова в новом его обличии. Именно таким он вышел через центральное фойе блестящей офисной многоэтажки. Вышел прямиком в народ, ни на секунду не задержавшись на лестнице. Прошёл сквозь открытые рты и восторженные взгляды и скрылся в ближайшем дворе, будто призрачное видение, по нелепой случайности выпавшее из открытой книги русских народных сказок. Ещё пару минут никто не шевелился. После чего робкая рябь пронеслась по толпе, притащив за собой рокот недоумения.

— Это он?

— Он!

— Он будто вышел из моего детства. Такого не может быть.

— Бежим за ним!

— Ловите его! Ловите!

Волнение общества достигло штормовых отметок. Тяжёлая волна покатилась по центральной площади, сметая всё на своём пути, вспучиваясь и выплёвывая пену.

— Вот он! Смотрите, вот он! Вон, видите! Ловите его, ловите!

Однако попался совсем другой Дед Мороз — молодой, худой и безбородый. Он отбивался как мог, таращил глаза и клялся, что не обладает природным даром производить айфоны из воздуха. А если бы обладал, то не стал бы за копейки подрабатывать Дедом Морозом в родном ТЮЗе. Волна исторгла его из себя, как морскую капусту, и покатилась дальше, делясь на части, разбиваясь на фрагменты, растекаясь и мельчая. Пока совсем не исчезла.

Безбородов зашёл по двум адресам, осчастливил детей желанными подарками. Остаток дня фотографировался, улыбался, давал кому-то интервью, восторгался спонсорами и компанией «Три шара». Игрушечная наигранность происходящего не мешала ему чувствовать себя нужным. Внутри него пели птицы, порхали бабочки, звонили айфоны. Белое поле судьбы сверкало в искусственном свете прожекторов, софитов и вспышек фотоаппаратов. Казалось, весь мир просился к нему в друзья, и он охотно раскрывал ему объятья. Правда, шагая навстречу миру, как-то умудрился пропустить несколько звонков от Зои. Но, что значит такая малость в сравнении с обретаемым чудом.

— Перезвоню.

Перезвонил вечером, сидя у окна, наблюдая бег дождинок по стеклу.

— Привет!

— Что случилось, Мирон? Что ты снова натворил?

— Чудо! Очередное чудо!

— Мироша, айфоны закончатся, а мы останемся. Чудо — абстракция. Мы — настоящие.

— Я ненастоящий. И всегда был ненастоящим. Одно время думал, что стал настоящим, но ошибался. Ты знаешь, что я вырос в детском доме? В искусственном мире с искусственными радостями и бесконечной печалью.

— Мироша.

— Зоя! Настоящие дети жили за забором. С мамами и папами. Дышали настоящим воздухом, праздновали дни рождения и Новый год.

— Мироша, я сейчас приеду. Я уже выезжаю, Мирон.

— Я запрещал себе мечтать, но на небесах случился какой-то сбой. Я стал нужным. У меня появилась семья. Странная случайность.

— Мирон, я еду. Зачем я оставила тебя одного. Я еду.

— Да, мы ехали. Я помню, папа за рулём, мама рядом, а я дремал на заднем сиденье. Мне даже снился сон. Не помню о чём. Помню страшный скрежет и удар: «Бух!» Когда я проснулся, вокруг сновали только люди в белых халатах. Меня обследовали и заключили, что я совершенно здоров. Правда, снов с той поры я почти не видел. Или они проскальзывали сквозь меня, не оставляя следа.

— Мирон! Мирошечка…

— Папу не спасли, а мама лежала в коме. Долго лежала. Мне пришлось переместиться на другую сторону забора. Счастье часто заканчивается неожиданно.

Короткие гудки перемешались с холодными каплями дождя и потекли по щекам, царапая кожу, исчезая в хитроумных лабиринтах седой бороды.

— Холодно. И очень не хватает твоего кофе, Зоя.

Грусть — штука странная. Кажется, всё у тебя хорошо, чудесно, как никогда. Впереди маячит большая слава. И неземная любовь уже пророчит счастливое семейное будущее. И новые друзья обивают пороги. И шеф сменил гнев на милость. И дикие банды подростков-головорезов больше не донимают своим вниманием. Всё хорошо. Всё замечательно. Но приходит грусть, поднимает песок памяти со дна твоей души и застилает свет. Попробуй-ка усни.

Безбородов пытался: ворочался с бока на бок, обнимал плюшевого медведя, менял подушки, скидывал и натягивал одеяло, листал фотографии в телефоне, просматривал последние новости, ходил из комнаты в кухню и обратно, сидел у окна и смотрел на дождь. В конце концов ему всё надоело. Нацепив парадный костюм Деда Мороза, вооружившись посохом, он вышел во двор.

— Дед Мороз я или нет? Настоящий? Сейчас проверим.

В самом центре двора, где недавно возвышалась снежная крепость, он ударил посохом о мокрый асфальт.

— Хватит, небо, слёзы лить! Яви людям чудо чистоты и нежности: покрой землю белым снегом. Да будет так, или я не Дед Мороз!

Ничего не изменилось. Он стучал ещё и ещё, вглядывался в темноту, будто действительно верил в собственную силу. Вслушивался в завывания ветра. В доме напротив засветились окна. Залаяла собака. Ей ответила другая.

— Или я не Дед Мороз? Не Дед Мороз… Что со мной не так?

Никто ему не ответил. Далеко-далеко, за холмом, прогрохотал поезд, и снова подумалось о Зое: сорвалась среди ночи, едет к нему, волнуется. Любит…

— Ты идиот, Безбородов! Заставляешь родных людей нервничать и переживать.

Вернулся домой, бросил комом парадный костюм в угол, сидел на кухне, перечитывал письма.

— Айфон, айфон, айфон! Будет вам айфон.

Две новенькие ёлочки поблёскивали на полу разноцветными волшебными шарами, готовыми производить чудеса.

— Мама! Интересно, что загадала бы ты?

Мама! Воспоминания о времени, проведённом с ней, стали украшением его жизни. Его детдомовские друзья-товарищи никогда не испытывали ничего подобного. Им не выпало шанса узнать, что значит жить в настоящей семье настоящим мальчиком. Мирон знал. И жил.

Когда она вернулась, ему едва исполнилось шестнадцать.

— Мама…

Он так и уснул за столом, уткнувшись лицом в ворох почтовых конвертов и тетрадных листков. Спал и не видел, как прекратился за окном дождь, и заплясала у форточки та самая единственная снежинка. И пошёл снег: белый, чистый, почти невесомый. Как память о маме.

* * *

Пока Безбородов черпал славу половником, раздавая интервью и автографы перед объективами камер, два неразлучных друга сидели в засаде. Ждали.

— Идут!

Клюев шлёпнул Жукова по спине и пригнулся, будто боялся, что его увидят и разоблачат. Опытный сыщик всегда должен соблюдать осторожность.

— Где?

Нет, кому-то до опытного ещё ой как далеко. Валерка даже языком прицыкнул, когда Жуков вытянулся по струнке диким степным сусликом в поисках объектов слежения.

— Тише ты! Чего дёргаешься? Вон они, голубчики, по лужам шлёпают к