Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— А, вижу, — нагнал на себя безразличия Колька и зашептал, — упустим. Надо ближе подобраться.

— С другой стороны дома обойдём, чтобы не заподозрили чего. Пошли.

— Ага. Побежали.

Бармалей Петрович и Жаба Альбертовна уже сидели в автобусе, когда юные следопыты сходу запрыгнули в переднюю дверь.

— Вон они, видишь?

— Да вижу, вижу. Чего ты опять задёргался? Всё хорошо.

— Не задёргался я! Просто ноги промочил. Хлюпает теперь.

— Ну и пусть хлюпает. У меня, думаешь, не хлюпает? Я не дёргаюсь. Терплю.

— Так и я терплю. Просто оно к носу ползёт. У меня всегда быстро ползёт.

— Что ползёт?

— Чих!

И он чихнул. Нет, сначала повёл носом из стороны в сторону, пытаясь сдержаться. Потом сморщился весь, согнулся, зажал нос руками, надулся пузырём и чихнул. Получилось протяжно громко и очень смешно. Клюев непременно засмеялся бы, если бы не миссия. Ситуация требовала серьёзности и максимальной скрытности. О последнем теперь можно было забыть. Миссия оказалась на грани провала. Кольку Жаба Альбертовна знала хорошо, даже домой к нему на досуге заглядывала.

— Прячься!

Толкнув друга на сидение, Валерка прикрыл его не особо могучей своей фигурой. Фигуры хватило. Ненавистный чих незаметно подобрался и к носу Валерки: засвербел, занервничал, зачесался. Зашаркал внутри ногами, завертелся, почуяв себя хозяином. Но настоящие герои не привыкли сдаваться без боя. Тем более невидной мелкой заразе, атакующей исподтишка. Жуков чихнул ещё раз, Клюев сдержался.

Бармалей вышел через одну остановку, Жаба Альбертовна проехала почти до конечной. Два отчаянных сыщика последовали за ней, осторожно преодолевая лужи, скрываясь за мокрыми, серыми от дождя и прожитых лет деревьями, торчащими вдоль дороги. Слежка — дело захватывающее, затягивающее целиком в воронку таинственности и азарта. Прицепилась, не оторвёшься, пока тебя не раскроют.

— Холодно! Заболеем же. А мне нельзя. У меня двойка не закрыта по литературе. Завалю четверть.

По мере отдаления от остановки и погружения в частный сектор нытьё Жукова становилось всё навязчивей и начинало раздражать.

— Не в лес же она идёт. Сейчас, посмотрим куда — и домой.

— А если в лес?

— Там не пролезть сейчас. Грязища по пояс.

— Да и здесь скоро по пояс будет. Грязища.

— Да ладно тебе, Жук. Мы же с тобой — огонь и воду. Что случилось? Сдрейфил?

В глазах Валерки Клюева мелькнула насмешка. Жуков шмыгнул носом, отвёл взгляд.

— Жутковато так-то. И темнеет уже.

— Не боись. Справимся.

Дома заканчивались. Три, два… последний: маленький, горбатенький, с покосившимся, словно погрызенным бобрами, забором.

— Если пройдёт мимо, я — домой. Прости, Клюв.

Она не прошла. Притормозила как-то неуклюже резко, поскользнулась, едва не сев в лужу. Удержалась. Выругалась. Открыла калитку.

— Подождём пять минут для порядка. И пойдём, так и быть.

Жуков совсем раскис. Но женщина вышла даже быстрее, чем через пять минут. Друзья едва успели скрыться за корявым тополем, затаиться и не дышать. Ишь, выскочила, будто поджаренная, побежала, полетела по лужам, аки посуху, не боясь поскользнуться и грохнуться в лужу. Колька было дёрнулся за ней следом, Валерка остановил.

— Погоди! Стемнело почти. Следить за ней смысла нет.

— И что?

— Что-что! Дом проверим!

По тому, как задёргался глаз у друга Николая, было понятно, что предложение его не особо обрадовало.

— Да, к подвигам ты сегодня явно не готов, напарник. Тогда постой на стрёме, я хоть в окошко загляну.

— Давай. Только быстро. Вдруг там есть кто.

— Вот и посмотрим, кто там есть.

Валерка шмыгнул лёгкой тенью за покосившуюся калитку. Одним движением преодолел расстояние от забора к дому, замер, прислушиваясь. Тишина. По всем приметам дом выглядел необитаемым. Да и весь посёлок не изобиловал жизнью — людей на улице они не встретили, свет горел всего в двух или трёх домах. Странное место, заброшенное. Не зря у Кольки поджилки трясутся. Сделал шаг на крыльцо и…

Тьма будто поймала Клюева в плотные сети, в один миг лишив ощущения пространства. Дом, улица, земля и небо перемешались и выстроились вновь в совершенно ином, непонятном человеку, порядке. Казалось, что кусок забора уходит в оконную раму, а корявый тополь, скрывающий за собой Жукова, упирается в крышу избушки. Холодная мгла залезла за шиворот, задвигала лапками. Что-то больно ударило по колену.

— У-у-у-у-у!

Некто скользкий и мерзкий выполз из-под крыльца и направился в сторону человека, лениво позёвывая зубастой пастью. Хотелось кричать, но голос потерялся внутри и не желал выходить наружу.

— Мама!

Клюева повело. Он заскользил с крыльца в образовавшуюся под ногами тёмную яму, но в последний момент уцепился за обледеневшую ветку тополя, потянулся вверх…

— Ты что, Клюв, потерялся в темноте? Упёрся носом в забор, руками машешь. Я тебя и вытянул. Что случилось-то?

Не знал Валерка, что так можно радоваться сопливому носу друга, уткнувшемуся тебе в лицо.

— Пошли отсюда.

— Пошли. Я тебе сразу сказал: «Пошли». Жутковатое место.

— Не то слово!

— Увидел кого? Расскажи! Ты что белый, как мумия?

— Замёрз. Никого не видел. Пусто там. Совсем.

Предательски постукивали зубы и подрагивала верхняя губа. В автобусе немного согрелись, успокоились. На подходе к дому то молчали, то смеялись без причины. Никто больше не вспоминал ни о Жабе Альбертовне, ни о спутнике её — Бармалее. Словно привиделись они и забылись. И весь этот день привиделся. Но кое-что осталось, кое-что важное. Засыпая, Клюев подумал, что зря подтрунивал над Колькой, когда тот боялся. Испугаться может каждый. Не каждый сумеет перетерпеть страх, остаться, и руку подать другу в самый нужный момент.

— Друг ты, Колька, настоящий друг, оказывается. Не поросячий хвостик.

С этой мыслью Валерка Клюев повернулся на правый бок и уснул, обняв уголок одеяла.

* * *

— Мироша… Мирошенька.

Хорошо сидеть у мамы на коленях, болтать ногами и есть арбуз, принесённый папой с городского рынка. Первый арбуз в этом году.

— Мироша…

Твои волосы чувствуют прикосновение маминых рук и обнимают их. На душе легко, тепло и вкусно. Сколько тебе — пять, шесть лет? Папа где-то рядом, совсем близко. Он отражается в мамином взгляде — большой и улыбчивый. Твои родители любят друг друга, и ты счастлив.

— Мироша, проснись… Люблю тебя. Сильно-сильно.

Шелестит листвой небо над головой, сочится мёдом летнее солнце, копошатся в жёлтых цветах красные в крапинку божьи коровки. И ты летишь, летишь игривым мотыльком и вылетаешь из сна, не понимая, что всё закончилось. Пытаешься вернуться, но дверца уже закрылась. И тебе остаётся надеяться, что сон повторится. Очень хочется, чтобы повторился.

— Мирошка, привет. Я приехала.

— Зоя? Зоя!

Ко лбу Безбородова прилип конверт. Отвалившись, он оставил после себя чернильный отпечаток: «Деду Морозу от…»