Планария - Ямамото Фумио

газет. Она начала старательно рвать их на куски. Мы положили их в воду, чтобы они как следует размякли, а потом сварили в кастрюле. В первый день мы закончили на этом, и я поела вместе с детьми ужин, который приготовила Асука. Перед сном я пошла принять ванну и встала на весы в гардеробной – сорок один килограмм.

На второй день Асука ушла на работу, а мы добавили в газетную кашу порошок-загуститель, воду и все перемешали. Здесь старший брат сказал, что дальше справится сам, и тщательно все перемешал. У нас получилось сырье для папье-маше. В качестве образца я взяла сначала чашку, обмотала ее пищевой пленкой, нанесла на нее сырье и размазала тонким слоем. Я вынула чашку, папье-маше держало ее форму. Вроде такая ерунда, а дети были в восторге.

Старший брат, как и подобает мальчику, сделал монстра, машину, какашку, а младшая сестра, похоже, не могла придумать, что бы сотворить. Я достала другие виды посуды, чтобы она попробовала по образцу, но у нее не особо получалось. Но несмотря на то, что работы были неумелые, в них было что-то милое, и я решила их не исправлять. К мальчику пришли друзья, и он пошел гулять с ними, а мы с девочкой решили раскрасить папье-маше акриловыми красками. У Рин-тян было хорошее чувство цвета. Я предложила ей нанести узор на чашку, и у нее отлично получилось. По-видимому, она хорошо владела кистью. Я похвалила ее, а она смущенно улыбнулась.

– Тетя, это ты сделала нам Пикачу? – робко спросила она. Я сидела на полу, устланном газетами, и раскрашивала сделанные нами вещи. В комнате было тихо – мы были одни.

– Он был такой хорошенький, а мама унесла его. Сказала, что нам его дали поиграть.

– Хочешь, я тебе его подарю, – сказала я, а она на мгновение задумалась.

– А самой его сделать сложно?

– Да. Ты когда-нибудь вязала крючком?

– Нет.

– Тогда научу тебя в следующий раз.

– Правда? – Глаза у нее загорелись. – И я смогу?

– Сможешь, сможешь.

Мы раскрасили все поделки, отловили старшего брата с прогулки и заставили его раскрасить монстра, машину и какашку, которые он сделал. У него было ужасное чувство цвета, но поделки учеников началки, наверное, такими и должны быть.

Младшая сестра, видимо, перестала меня стесняться и настаивала на том, чтобы вместе принять со мной ванну или спать в комнате с татами. Асука рассердилась: “Не надоедай”, а мне было очень приятно. Не от того, что у меня будто появились дети, – скорее я будто стала ребенком Асуки. В девять часов вечера, в такое здоровое время, что даже поверить трудно, я и Рин-тян легли спать под одной махровой простыней. Я выключила свет – выключатель был около изголовья, Рин-тян зарылась головой в подушку и тихонько сказала: “Завтра в школу-у”.

– Не хочешь туда?

– Что? Хочу. Чашку мы сделали, буду всем показывать!

Я ненадолго задумалась и спросила, посмотрев в потолок: “Почему ты ходишь в школу?” Такие вопросы могут смутить ребенка. Но Рин-тян сразу же ответила:

– Мне там нравится. Могу видеться с друзьями.

Я не знала, что мне еще сказать, а Рин-тян быстро уснула. Закинула на меня ручки и ножку, крепко обнялась. Когда в такую жару к тебе еще прижимается ребенок, спать становится еще жарче, но меня это не раздражало. Детские волосы слегка пахли арбузом, который мы ели после ужина.

Я закрыла глаза, ощущая рядом с собой тепло детского тела, и вспомнила, как однажды мы с Асукой провели вместе летние каникулы. В началке Асука была маленькой, слабенькой и часто плакала – над ней издевались мальчишки. Я схватила мальчишку, который довел Асуку до слез, и подралась с ним. А мои родители улыбались только когда я им показывала свой табель с оценками, так что я на самом деле рыдала на порядок больше, чем Асука. В такие моменты она всегда была рядом и держала меня за руку.

Сегодня мои летние каникулы заканчиваются. Несмотря на это, я до сих пор так ничего и не решила по поводу предложения Хёдо. Наверное, в моем возрасте уже не пристало думать о том, что мне нравится видеться с друзьями. Я захотела посоветоваться с Малышом Кэном. Но он меня уже не любит. Я думала зайти к нему, но ужасно боялась, что он даст мне от ворот поворот. Вообще-то раньше он говорил мне то же самое.

Крепко обняв дочь моей подруги, я заплакала. Слезы, стоило им появиться, потекли потоком и вскоре сменились рыданиями. Девочка проснулась и испугалась.

– Мама, тетя плачет, – сказала она и почему-то сама расплакалась. Потом послышались шаги. Она поспешила за помощью к матери.

Здесь, а не где-то еще

Дочь уже четыре дня не возвращалась домой. Но каждый вечер она сухо cообщала по телефону: “Сегодня опять ночую у подруги” – то ли хотела подчеркнуть, что она не ушла из дома, то ли все-таки чувствовала себя виноватой. А сегодня вечером – ну сколько можно терпеть – я пристала к ней с расспросами.

– Хватит уже! Где ты шляешься каждую ночь?

– Я же сказала: у подруги, – бросила она, на заднем плане послышался девичий смех и объявления, которые делают на станциях. Наверное, стоит где-то на платформе.

– Так я тебе и поверила. Короче, сегодня ночуешь дома.

– Отстань от меня. Ладно, пока, поезд пришел. Завтра вернусь, наверное.

– Что значит “наверное”? Хина, а в школу ты ходишь?

Проигнорировав мой вопрос, дочь бросила трубку. На самом деле я заранее знала ответ: сегодня днем звонила в школу узнать, ходит ли она туда. Ее классный с раздражением сказал: “Не пропускает, но часто опаздывает”. Я извинилась, пообещав проследить, чтобы она приходила вовремя. И прежде чем он успел что-то сказать, я, точно так же, как и дочь, бросила трубку. Второй триместр третьего класса старшей школы. Дочь уже заявила, что не собирается ни поступать в вуз, ни идти работать. Школе было все равно, лишь бы она не создавала им проблем.

– Не-е. Ты, мам, даже когда сердишься – совсем не страшно, – с усмешкой сказал сын, валяясь на диване. Он пришел сегодня из института необычно рано. – С давних пор такое. Нельзя же так. Не хотел говорить, но все-таки скажу. Ты в глубине души и не сердишься вовсе. Я с детства думал, что наша мама добрая. А когда вырос, понял: тебе просто все равно. Поэтому и Хина к тебе так относится, – продолжал мой сын, запустив руку под рубашку и почесывая живот.

Ему