Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

– Я просто хотела сделать что-нибудь хорошее. Никогда ничего такого для тебя не делала.

– С удовольствием схожу за слойками сам.

– Нет, я хочу.

– Я могу пойти с тобой.

– Заткнись, Джеймс, просто позволь мне купить тебе слойки. – Я резко поднялась на локтях. Силвер, мяукнув, свалилась с меня.

– Эй! – Джеймс подхватил кошку и стал демонстративно ее гладить. Воцарилось молчание. Я откашлялась.

– Ладно, я пошла, – объявила я и поцеловала Силвер в макушку на тот случай, если кошка обиделась.

«Иди уже, – словно говорила она, – пока не передумала».

– По-моему, ты кое-что забыла, – окликнул меня Джеймс, когда я уже выходила из спальни.

С широкой улыбкой он показывал на свой лоб. Я подошла и крепко поцеловала его в то место, куда упирался палец.

– Спасибо, – сказал Джеймс. – Даже лучше слоек.

Меня давно беспокоила моя недостаточная щедрость. Мама говорила, что я родилась со сжатыми кулачками, будто что-то забрала у нее.

Остальные дети тоже чувствовали, что мне не хватает широты души. Каждый день после школы они собирались в кучки и чем-то обменивались, а я просто сидела на ступеньках и ждала, пока мама заберет меня. Я не могла понять, как одноклассники настолько легко расстаются со своими вещами, иногда по-настоящему великолепными: ароматной гелевой ручкой или брелоком для ключей. Я снова и снова пересчитывала пальцы, а потом наконец появлялся поцарапанный перед серого седана, и за лобовым стеклом мелькало мамино лицо. Каждый раз при виде нее я сжимала губы, чтобы не улыбнуться: здесь мое счастье было неуместно и никого из окружающих не касалось.

Я очень трепетно относилась к этим поездкам домой из школы. Мама разрешала мне сесть на пассажирское сиденье рядом, и мы иногда держались за руки над центральной консолью. Если у мамы было хорошее настроение, она рассказывала о своих планах, о том, как уйдет из лаборатории, посвятит себя рисованию, оплатит уроки нам обеим. В плохие дни мама могла оскорбить и унизить, хотя в основном саму себя. Ее бесили морщины и складки на лице, но свое тело она просто ненавидела.

– У тебя замечательное юное тело, – часто говорила она. – Но это не навсегда.

И хоть выдавала она эту фразу мимоходом, я знала, что быть юной – заветная мамина мечта. Я представляла, что однажды это случится, и картины, которые рисовало воображение, пугали меня. Даже если мама помолодеет всего на один день, то зациклится и перестанет забирать меня из школы. Я боялась, что лаборатория развалится, потому что мама прекратит ходить на работу. Но больше всего я боялась, что мы с ней попадем в один класс в школе и мама найдет подруг поинтереснее.

– Глупости, – отмахнулась она, когда я наконец поделилась своими опасениями. – Интересный способ мышления: считать, что все вертится вокруг тебя.

Позже я осознала, какую роль эти поездки играли для нас обеих. К тому моменту, как я получила права, мама сократила рабочие часы, бросила рисование и перестала есть. Школьный психолог уверял, что мамин невроз не имеет ничего общего со мной, но я не могла отделаться от мысли, что мы были бы счастливее, если бы я не повзрослела.

– А теперь представь, – предложил психолог, – что у тебя есть ребенок. Ты винила бы его за то, что он становится старше?

Я ответила «нет» лишь потому, что знала: этот ответ правильный. От разговора с психологом стало только хуже, у моей нечеткой логики появился голос, и он говорил: конечно, я винила бы своего ребенка, даже если это бессмысленно. Родившись, я что-то забрала у матери, и с каждым днем становилось труднее вернуть ей это.

Вокруг булочной вилась длинная очередь. Я пристроилась за малышом в оранжевой шапочке, который сидел на руках у матери. Его подбородок опирался на мамино плечо, так что он смотрел прямо на меня. Бедняжка, подумала я, тебе, наверное, ужасно скучно в этой нескончаемой очереди. Ребенок моргнул, улыбнулся и слегка покачал головой, как бы говоря: «Да-да!»

У меня возникло неожиданное желание взять ребенка на руки и серьезно поговорить с ним, он ведь наверняка меня поймет. Глаза малыша с темными ресницами широко распахнулись. Его дыхание пахло молоком или кожей, совсем как у Джеймса по утрам, это одновременно и удивляло, и успокаивало, но тут я поняла, что подошла к ребенку слишком близко, практически нос к носу, и отпрянула.

В этот момент ребенок заорал.

– Прости, – сказала я.

Повернулась его мать, испугалась того, что я так близко, и постаралась отстраниться.

Тут очередь продвинулась, и я шагнула вперед, злясь на ребенка за то, что он раскрыл меня, но сразу устыдилась собственной злости. «Он всего лишь ребенок», – повторяла я себе, хоть и раньше об этом знала, в чем и заключалась проблема. Я так долго думала о ребенке, что слово «ребенок» перестало быть словом, а превратилось в гул в ушах. Тогда я стала думать, будет ли у нас с Джеймсом ребенок. Мысль ощущалась неудобной, будто обувь, надетая не на ту ногу.

Внутри было тесно. Ошеломляющий ассортимент выпечки, пухлой и блестящей, располагался за идеально прозрачным стеклом витрины. Кто-то потратил кучу времени, чтобы создать к ним этикетки: состав, написанный каллиграфическим почерком, дополнялся детальными рисунками шоколада, орехов и клубники. Мне стало интересно: это работа настоящего художника или пекарь сам рисует картинки в свободное время? Скорее последнее. Искусством, как говорила мама, нельзя заниматься в одиночку, нужна публика. Кроме того, надо либо быть богатой, либо иметь связи. Однажды я передала эту мысль Лу.

– Или без конца повторять себе это, чтобы даже не пытаться, – съязвила она.

Может, я восприняла бы ее слова серьезнее, если бы она не работала у родного дяди.

Продавщица постучала по витрине, чтобы привлечь мое внимание. Я заказала четыре слойки с яблоками и кофе.

– Это всё?

Я осмотрелась. У самого края прилавка стояла ваза с ирисками, наполовину скрытая коробками с салфетками. Увидев, как они прячутся, я решила, что хочу взять и их.

– Это только для красоты.

– Что? – Теперь мне еще больше хотелось ирисок. – Почему?

– Не знаю, – она пожала плечами, – спросите у менеджера.

– Где мне его найти?

Она указала за окно. Тут дверь кондитерской открылась, и сердце у меня подпрыгнуло, когда я увидела, кто появился на улице: ребенок! Он держал упаковку ирисок. Его мама пошла по улице, и вдруг с головы малыша упала шапочка. Рот его превратился в идеально ровную «О».

Я схватила слойки и выскочила из булочной. Моросил дождик. Шапочка подрагивала на земле, уже покрытая мелкими капельками. Подняв ее, я бросилась за ребенком.

– Простите, – окликнула я. – Ваша шапочка.

Мать заметила меня и ускорилась.

– Ребенка! – закричала я. – Шапочка вашего ребенка.

Женщина обернулась. Глаза у малыша вспыхнули, когда он увидел шапочку. Я чувствовала себя принцессой Дианой.

Мать сконфуженно поблагодарила меня. Вблизи она выглядела немолодой, гораздо старше, чем ожидаешь