Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

нее есть предрасположенность к изучению языков. Пока я зубрила списки неправильных глаголов и вечно в них путалась, она болтала на немецком и французском с удивительно правдоподобным произношением. Что поделаешь, человек не может по собственной воле развить у себя способности к языкам. Они либо есть, либо их нет. Что касается истории, английской литературы и всего, что мне нравилось, там приходилось читать тонны книг, иначе приличное сочинение было просто не написать.

Если честно, Миранда меня достала. В основном из-за ее постоянного нытья о Тони. Я по-прежнему много о нем думала, несмотря на щелбан, полученный на «свидании» с Джеффом, но понимала, что шансов никаких. И не рассчитывала на новую встречу. Тони был просто персонажем моих грез. А Миранда все время придумывала стратегии: как будет караулить его на кортах, когда снова наступит хорошая погода, как возьмет его с собой в разные компании или завлечет к себе домой, когда будет точно знать, что там нет отца. И я знала, что, если Тони снова появится, она все это обязательно проделает. Мне не нравились ее идеи. Если Миранда влюблена, я имею в виду, влюблена по-настоящему, то она не должна опускаться до таких дешевых трюков. А она сходит с ума по Тони и при этом даже не думает прекращать встречаться с другими парнями. Какая была, такая и осталась, каждый день на большой перемене убегает из школы, чтобы встретиться с кем-то в кафе на вокзале. Хвасталась, что завела роман с кондуктором. А еще они с Джо не вылезали из нового «Макдональдса», который открылся в центре.

Теперь я нечасто приглашала ее домой. Не только потому, что я от нее слегка устала, но и из-за мамы. После того как Бен вернулся из больницы, общаться с мамой стало сложнее, чем когда-либо. Как-то в выходные, когда отец был дома, мы с ним поговорили об этом, как взрослые. Он сказал, что у мамы депрессия и мы должны относиться к этому с пониманием, что со временем ей станет лучше, а сейчас он пытается заставить ее обратиться к врачу. Но я заметила, что он не пытается задержаться дома и проследить, чтобы она это сделала.

Но, если честно, с Беном у мамы было действительно немало забот. Чем старше он становился, тем больше требовал внимания. Он меньше спал по ночам, стал слишком тяжелым, и его нельзя было долго носить на руках. Усложнились самые обычные действия: сменить подгузник или усадить на стульчик для кормления. Чтобы поднять его с пола, требовалась недюжинная сила. А мама, помимо этого, занималась хозяйством и всем прочим. Разумеется, я ей никаких хлопот не доставляла. Мне исполнилось пятнадцать, я была практически взрослой и почти не зависела от семьи. О себе я уже прекрасно заботилась сама, не сомневайтесь. Но в материнской любви все еще очень нуждалась Кэти. К слову, мне она уже нравилась. Сестрица вдруг оказалась хорошим человеком. Она больше не кривлялась, как в детстве, и вместе нам стало легко и интересно. Конечно, мы по-прежнему ссорились, например, когда на школьную рождественскую вечеринку она без спроса надела мою брошь в виде попугая и сломала ее, сев мимо стула в игре «Третий лишний», но в целом мы ладили неплохо.

День рождения у Кэти в октябре, если точнее, двадцать первого, то есть в один день с королевой Викторией, о чем сестра при случае сообщала всем и каждому, причем с таким видом, как будто никто, кроме нее, не представлял, что такое «день рождения». Примерно в июне она начинала заявлять подружкам что-нибудь в духе: «Если ты не одолжишь мне свои балетки, я не позову тебя на день рождения». И это всегда срабатывало.

С этого все и началось. Мама застала Кэти за составлением десятой версии списка гостей: Трейси вычеркивалась, потому что они с ней что-то не поделили, а Стюарт возвращался, потому что на большой перемене он угостил ее фруктовой жвачкой. И мама сказала: «Ты же не рассчитываешь на праздник в этом году? У меня просто не осталось сил после всех этих больниц и прочего. Да и вообще, мне казалось, что ты из всего этого уже выросла».

Кэти не поверила собственным ушам. Несколько недель она думала только о дне рождения. И тот факт, что мама это не заметила, показывал, как сильно она от нас отдалилась. Кэти побледнела, потом покраснела, потом громко обозвала маму старой коровой, выскочила из кухни и побежала к себе, топая по ступеням так, что задрожал весь дом. Я ждала, что мама ее догонит и Кэти свое получит. Так выражаться у нас запрещено. Но она просто села за кухонный стол и обхватила голову руками. Я тоже готова была высказаться, причем резко, потому что у меня в десять лет был потрясающий праздник, а с младшей дочерью мама обошлась слишком жестоко, но мне вдруг стало ее очень жаль. Опущенные плечи, растрепанные волосы. Я видела, что она устала, страшно устала, устала до мозга костей. И я произнесла другие слова, которые, кажется, получились достойными и взрослыми:

–Мам, она так этого хочет, что не может думать ни о чем другом. По-моему, будет нечестно, если мы ее этого лишим.

Мама даже не шелохнулась. А у меня появилось знакомое ужасное предчувствие – как когда в классе стоит мертвая тишина, а миссис Гордон спрашивает, кто готов взять на себя какое-нибудь отстойное дело, типа расставлять стулья для родительского собрания или продавать билеты на школьный концерт. И я всегда тот самый лузер, который соглашается. Почему – не знаю. Меня как будто толкает вперед какая-то сила – не успеваю опомниться, а на меня уже все повесили. В общем, сама не понимая, как так вышло, я услышала собственный голос:

–Мама, предоставь это мне. Я организую им дискотеку, куплю колу и гамбургеры, а ты даже палец о палец не ударишь. Мы устроим это на следующих выходных, когда вернется папа. Он и будет диджеем.

Мама посмотрела мне в глаза и сказала с отчаянием:

–Я не выношу шума. Дети будут бегать по всему дому, у Бена собьется режим, и вся эта суета…

Я почувствовала, как начинаю злиться.

–Слушай, – сказала я уже несколько раздраженно, – это детский день рождения. Кэти десять лет. Она сказала друзьям. Мы просто не можем так ее подставить.

Она снова беспомощно посмотрела на меня.

–Бена отправим к тете Дженис, – сказала я. –