Уроки испанского - Екатерина Вячеславовна Здановская

забывали задать свои неудобные вопросы про Стасю. Правда, и Боренька ненадолго задержался на этом свете – так же, как и Мишенька, отошел в мир иной, тоже ночью, и тоже непонятно от какого недуга. Так и повелось: каждые год-два в квартире появлялись новые котята, всегда мужского пола. Чтобы не путаться в именах, Ирина Васильевна после Бореньки называла всех последующих питомцев одинаково – Максик. Знакомые семьи и вовсе думали, что это один и тот же кот, и только самых внимательных удивляло, как кот так ловко меняет свой окрас: от серо-белого до угольно-черного.

Хотя Ирина Васильевна жаловалась всем на черную дочернюю неблагодарность, в душе она ясно понимала, отчего дочь не желает с ними общаться. Порой странные воспоминания накрывали мать, внезапные, как цунами на Филиппинах: вот маленькая Стася, худенькая и беззащитная, стоит, опустив голову, перед отцом, который кричит на нее за то, что она плохо закрыла кран на кухне и неизвестно сколько времени капала вода. Стасе, наверное, года четыре, не больше, она совсем малышка, и случился вроде бы пустяк, но отец не унимается, сам себя заводит все больше, обзывает дочь последними словами, трясет перед ней кулаками и грозит выгнать из дома. А где же Ирина Васильевна, что она делала в это время? Да вот она, равнодушно проходит мимо в туалет. И кажется, будто что-то екает внутри нее, надо бы прекратить все это, защитить дочь, что-то сказать мужу, ну хватит уже скандалить, но она лишь закрывает за собой дверь и садится на сиденье унитаза. Вот удивительное дело: чем дольше не общалась с матерью Стася, тем ярче и чаще всплывали перед Ириной Васильевной сцены из прошлого. Она была бы и рада все позабыть, но воспоминания, неумолимые и жестокие, против ее воли приходили к ней в голову, а иногда даже снились. От этих снов она просыпалась разбитой и несчастной: ну сколько можно меня мучить, ну хватит – обращалась она в никуда. Ей хотелось забыть обо всем, стереть себе память, будто бы и не существовало никогда этой Стаси, но это было невозможно.

Тут еще как-то через знакомых дошли вести: чья-то дочка поехала в отпуск в Петербург, и вот совпадение, где-то на Невском в книжном магазине встретила Стасю. Да, выглядела хорошо, модно подстриглась – под каре – и одета была по-столичному, современно, общалась вежливо и много улыбалась. Приветы? А вот приветов не передавала, ну может, забыла, все-таки такая внезапная встреча.

– Да это не она была, – убеждала себя Ирина Васильевна.

Иногда, где-то раз в месяц, родители заходили на страничку дочери, но та по-прежнему была закрыта для посторонних, а аватарка не менялась уже давненько. И по-прежнему в строке город значился Санкт-Петербург.

Впрочем, разговоров про дочь в квартире родителей становилось все меньше. Зачем бередить старые раны? Уехала и уехала, вычеркнула их из жизни вот так просто, одним взмахом. Так почему они должны страдать? И все-таки они страдали. Но не в привычном понимании этого слова, не так, как страдают в разлуке нормальные родители по своим уехавшим детям. Больше всего и Дмитрий Михайлович, и Ирина Васильевна переживали, что где-то там, далеко от них, их дочь счастлива. Их терзали мысли о том, что Стася живет в свое удовольствие, гуляет по широким петербургским проспектам, смеется под редким северным солнцем, посещает кафе и театры, встречается с друзьями, и, может быть, о господи, ее кто-то любит, а она любит кого-то в ответ.

Ирина Васильевна не могла простить дочери этой свободы – жить счастливо. В свое время она пожертвовала собственной, чтобы устроить себе комфортную жизнь, и не нашла в себе силы расстаться с этим комфортом. Разумеется, в ее представлении именно ради Стаси она и терпела всю жизнь рядом с собой нелюбимого мужа. В этом было так легко себя убедить, так приятно было надеть на голову венок мученицы и страдать, обличая дочь в неблагодарности, а себя возвести в ранг почти что святой.

Ирина Васильевна, сжимая в тяжелых объятиях очередного чахоточного Максика, шептала ему на ушко:

– Ничего-ничего, как там говорят, отольются кошке мышкины слезки.

И в самом деле, не может же Стаське вечно везти по жизни? Нельзя же прожить эту жизнь смеясь и чтобы все получалось легко и с первого раза? Почему ей – все, а Ирине Васильевне – помятая и злая морда мужа по утрам? Где, в конце концов, справедливость?

На благодатной почве таких мыслей она даже обратилась к церкви. Ходила в ближайший храм и ставила дешевые свечи под иконы Божьей Матери, самозабвенно крестилась и по кругу раз за разом произносила одну и ту же просьбу:

– Богородица, вразуми дочь мою, пусть ей будет несладко, пусть хлебнет горя, пусть поймет, как это – жить, как я! А потом пусть вернется домой!

Но дни шли, деньги на свечи тратились, а Богородица не исполняла самое заветное желание Ирины Васильевны. Тогда, разочаровавшись в религии, она обратилась к другой стороне метафизического, темной, и отозвалась на объявление какой-то всеведущей бабки.

Бабка запросила предоплату, так, символическую – кинуть сто рублей на телефон, а потом выслала адрес в мессенджер. Ирине Васильевне сильно не хотелось ехать в семь утра на другой конец города в район частного сектора, но делать нечего, маховик колдовства уже был запущен. Не без труда она нашла нужный дом – полуразвалившуюся избушку за сгнившим забором – и постучала в дверь. Ей открыла сама ясновидящая в пятом поколении. Старушка в черном платке, метр пятьдесят росту, но с живым пытливым взглядом. Она проводила гостью в маленькую комнату, служившую ей и кухней, и гостиной, и, видимо, приемной по таким особенным делам.

Ирина Васильевна так, не раздеваясь, села напротив хозяйки и уж было хотела изложить свою нужду, как бабка взмахнула руками и сказала:

– Вижу, все вижу, моя хорошая. С мужем у тебя проблемы большие. Не любишь ты его, а он – тебя. Плохо все у вас. У меня травки есть специальные, всего двести рублей стоят. Будешь ему в чай подсыпать по чайной ложечке, и сердце его смягчится, будет он к тебе добрее, ласковее станет.

Ирина Васильевна нервно дернула плечами. Да, бабка оказалась не промах, как-то ловко и быстро все просчитала, но Ирина Васильевна пришла не за этим.

– А с дочерью у меня что будет?

Бабка закрыла глаза на минуту, сделала несколько пассов руками, а потом, когда снова посмотрела на пришедшую, сказала:

– Дочь твоя далеко, не вижу ее рядом с