Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

– Как, и ты? – Элин удивленно посмотрела на мать.

– Ну конечно. Я часто бывала у нее в детстве, помню, мы еще играли в «подкидного дурака». А еще раньше, до меня, к ней ходила Герда, когда тоже была маленькой. И все мы с удовольствием лакомились печеньем и пряниками Айны. Айна была нашим личным пряничным монстром.

Элин улыбнулась сквозь слезы.

– Она была такая холодная, когда я ее нашла. А сейчас вообще синяя, совсем как пряничный монстр. – Ее голос дрогнул.

Марианна прижала ее к себе:

– Так всегда бывает, когда умирает человек. Душа отлетает прочь, а тело распухает. Сама Айна уже далеко отсюда, а здесь от нее осталась только ее физическая оболочка.

– Она забыла выставить блюдо. Должно быть, поэтому ее не стало.

– Что ты имеешь в виду?

– Она каждый вечер выставляла за порог лакомства для вэттиров. А тут забыла. Они, должно быть, рассердились на нее.

– Скорее всего, она умерла еще вчера. Теперь вэттиры позаботятся о ней. Они споют ей песни, красивые песни, которые могут услышать только мертвые. Она всегда заботилась о них, так что теперь пришел их черед окружить ее заботой.

– Правда?

– Честно слово.

– И она больше не вернется?

– Нет, теперь она покинула нас навсегда.

Элин сунула руку в карман и нащупала лежавшую там книгу. Ту самую, которую она вчера одним залпом прочла под одеялом при свете карманного фонарика. Ту самую, за которую она так хотела поблагодарить сегодня Айну.

Нью-Йорк, 2017

В прихожей стоят сумки. Не одна, а сразу несколько. А еще картонная коробка. А еще фигурка белой совы, которую они купили давным-давно, во время их совместного путешествия по Азии. Элин осторожно, на цыпочках пробирается между вещами. Свет в квартире погашен, и она решает его не зажигать – через большие окна внутрь проникает свет с улицы и ложится на стены широкими полосками. Она вздрагивает, когда в сумерках раздается голос:

– Где ты была?

Из полумрака гостиной внезапно проступает темный силуэт Сэма. Он сидит в кресле. Спина неестественно выпрямлена, рот крепко сжат. Она с улыбкой опускается на диван. Хочет поцеловать его, но он выглядит таким серьезным и неприступным.

– Ты проснулся? Извини, как всегда, вернулась поздно. Всем от меня что-то надо. А на это нужно время, вот как сегодня. Зато классно получилось, хочешь посмотреть?

Сэм мотает головой.

– Ты не понимаешь?

Элин тянется к нему, пытается обнять, но он отталкивает ее от себя.

– Так больше не может продолжаться, – говорит он. – Я так больше не могу.

Она непонимающе смотрит на него:

– Что ты не можешь? Чего я не понимаю?

Он молчит. Какое-то время они сидят молча. С улицы доносится звук сирены «скорой помощи». Наконец Сэм достает ключ и, надев колечко на указательный палец, принимается его нервно крутить.

– Что ты делаешь? Что это? – шепчет Элин, и слабая улыбка трогает ее губы.

– Я снял себе квартиру. Собираюсь пожить там некоторое время.

– Что? Зачем? – Улыбка Элин гаснет. Горло будто сжимают стальные обручи. Становится трудно дышать.

– Так жить больше нельзя. С тех пор как Алиса от нас съехала, дом словно вымер. Я брожу по квартире, населенной призраками. Тебя здесь никогда не бывает. Вчера ты верно заметила – мне будет лучше одному.

– Я этого не говорила. Я не произносила таких слов, я имела в виду совсем другое!

Взгляд Элин мечется по сторонам. Она пододвигается ближе к Сэму, съеживается на самом краешке дивана.

– Просто сейчас очень много работы. Но скоро будет получше. Вот увидишь – ведь я же здесь.

– Лучше уже не будет. Никогда не будет.

Сэм качает головой. Колечко с ключом по-прежнему висит у него на пальце, он тянет его и снимает с руки.

– Пожалуйста… – Элин раскачивается взад-вперед, прижав к груди руки.

– Когда у тебя была Алиса, ты жила ради нее. Теперь ты живешь ради своей работы. Тебя никогда нет рядом, а если и есть, то мне все равно кажется, что ты где-то очень далеко. К тому же в последнее время мне кажется, что ты что-то от меня скрываешь, словно мы стали друг другу совсем чужие.

– Зачем ты так говоришь?

– Потому что так оно и есть. Восемнадцать лет, Элин. Мы живем вместе уже восемнадцать лет, а я до сих пор ничего о тебе не знаю.

– Что ты имеешь в виду? Ты все знаешь.

– Нет, ничего я не знаю. Ты всегда только улыбаешься, но никогда не бываешь радостной. Я не могу тебя понять. Ты никогда меня не слушаешь. Никогда ничего не спрашиваешь, никогда ничего не рассказываешь. Я даже не видел ни одной твоей детской фотографии.

– Они пропали… ты же знаешь, затерялись в Париже. Не уходи. Я могу тебе прямо сейчас все рассказать. Что ты хочешь знать?

– Слишком поздно.

– Не уходи, – Элин протягивает к нему руку, но он лишь качает головой.

– Порой я спрашиваю себя: а ты сама-то знаешь, кто ты есть на самом деле?

– Не говори так. Не надо.

– Ты все придумала, срежиссировала. Все. Все должно быть идеальным. Ты создала иллюзию каждого дня, каждой минуты. Иллюзию, а не реальность. Я, Алиса, наш дом – все это лишь кулисы для твоих фотографий, реквизит для твоего очередного проекта.

Сэм поднимается с кресла. Подтягивает сползшие брюки и расправляет складки на помявшей после нескольких часов сидения ткани.

– Ты меня бросаешь?

Элин опускается перед ним на пол, громко, навзрыд, плача. Она с хрипом дышит, словно в легких почти не осталось воздуха. Обнимает его колени, но он отталкивает ее руки:

– Я почти ни разу не слышал от тебя, чтобы ты говорила, что любишь меня.

– Не правда. Говорила.

– Тогда скажи это сейчас.

– Я скажу. Обещаю. Только не уходи.

Сэм поворачивается к ней спиной. Она слышит, как он нажимает на кнопку вызова лифта, слышит, как загружает в него одну сумку за другой. На несколько мгновений он замирает в проеме с совой под мышкой, словно в ожидании. Но она отворачивается, больше не в силах лицезреть его уход. Город приковывает к себе ее взгляд. Она смотрит на высокие здания, крыши, поблескивающую вдалеке гладь водохранилища. Смотрит на все те окна, за которыми другие семьи ссорятся, мирятся, любят друг друга.

Со скрипом смыкаются двери лифта. Кабина с тихим гулом уносится вниз. Следом – тишина. Тишина и темнота. Элин вскрикивает и бросается к лифту. Перед дверями на полу что-то лежит. Это записная