Лысая - Маша Константиниди

– я не просила, я просто спросила, будешь ли ты праздновать, и…

– но ты же хотела, маш! я тоже хотел, но еще я хотел с друзьями побыть. не хочу, чтобы ты была моим главным приоритетом, это неправильно, люди должны быть отдельными личностями, а не сливаться в обобщенное «мы». знаешь, что мне парни сказали? спросили, всё ли у меня в порядке, раз я с ними не буду праздновать, – он говорил это абсолютно спокойно, даже как-то развязно.

– слушай, ну ты же поедешь к ним завтра, я не понимаю, чего ты завелся, – это неправда. заводилась здесь только я. андрей продолжал расслабленно сидеть за белым столом в белой кухне моей белой квартиры. быть таким ему было привычно.

– да я не завелся, я спокойный. ты вот опять истерику устраиваешь. давай нормально посидим, я же стараюсь. просто не начинай про наши отношения сегодня, такой день, мне двадцать лет, давай поспокойнее.

мы опять не были крутой парой. я встала, забрала допитую им бутылку со стола и подошла к раковине. бутылка обжигала мне руку, белые стены наступали на меня, веяло холодом то ли от приоткрытого окна, то ли откуда-то из глубины квартиры. холод распространялся по паркету на мои голые ступни и вверх по ногам, пока не достигал легких. холод сковывал грудную клетку, дыхание в ней трепыхалось, но не могло найти выхода, чтобы излиться наружу.

– не строй обиженку из себя. я же с тобой, чего еще-то я должен тебе? весь вечер с тобой, не с друзьями, не бухаю, даже накуриться ты отказалась. просто сядь, давай выпьем, скоро двенадцать, начнется двадцать первый год моей ужасной жизни, всё будет охуенно.

я влила в себя остатки лимонада, пытаясь жидкостью пробить путь для воздуха сквозь гортань. я стояла, сжимая в руках бутылку. минуту, вторую. он переключал треки, «битлов» сменял какой-то радостный южноамериканский трек с характерным гитарным звучанием. я сжимала бутылку, костяшки белели. я сжимала бутылку, и она лопнула у меня в руке. я наконец смогла вздохнуть, воздух вырвался из легких с криком.

я раскрыла кулак, на ладони не оказалось ни царапины, но большой кусок стекла застрял в суставе указательного пальца. я повернулась лицом к андрею. музыка остановилась.

– помоги мне.

это сказала не я. черная жижа полностью заняла мое тело, она боялась и страдала, ей было больно. глаза андрея расширились, рот приоткрылся, он застыл – я вдруг поняла, что он мне не поможет. и тогда черная жижа закричала. она выла, металась по комнате, она стала больше меня, отделилась. оставляла капли на полу, на столе, пачкала его рубашку, мои носки, она носилась вокруг воющим зверем, пока я не схватила ее за предплечье здоровой рукой.

– я помогу.

чёрная жижа кивнула, мы смотрели на андрея. я видела его как в замедленной съёмке, сама себе при этом я казалась живой и энергичной, и кровь из раны выливалась в такт биению сердца. я быстро вышла из кухни в спальню, включила круглое тридцатикилограммовое зеркало – шестнадцать ламп, установленных по кругу, вспыхнули холодным белым светом. это была операция. я не могла помочь себе, но я должна была помочь ей. я достала из раны кусок стекла пинцетом для бровей, протертым спиртовой салфеткой. в тишине моей белой квартиры кровь вперемешку с жижей не лилась, а падала на пол с громким звуком. плюмк.

я достала бинт и ножницы, пошла в туалет, выкрутила воду на холодную и стояла, сжав зубы. я обернулась через плечо, андрей стоял там, где я его оставила, всё еще с приоткрытым ртом. я не чувствовала палец от холода и потери крови, остановила воду.

– придержи бинт, пожалуйста, – скомандовала я. он вышел из оцепенения.

– давай я отрежу, я… – он задел меня плечом, протискиваясь мимо меня к раковине. рука дернулась, и я ударилась пальцем об стену. на стене остался красный след от крови и черный – от нее. жижа зашипела от боли.

– просто подержи бинт.

я порвала бинт зубами и завязала узел вокруг пальца, кровь тут же проступила через повязку. протерла раковину от крови тряпкой и усердно терла пятнышко на стене, но оно лишь чуть побледнело. кинула тряпку в мусорку. андрей стоял в проеме туалета, черная жижа – прямо за его плечом.

– пойдем ляжем.

андрей дернулся за нами, но я взглядом остановила его, закрыла дверь в спальню здоровой рукой. мы с жижей улеглись на кровать, андрей еще минут десять пошуршал пакетами и хлопнул входной дверью, так ничего и не сказав. коржик выглянул из ванной, устроился в изножье кровати, грея жижу своим маленьким теплым боком. я гладила ее по проступающим сквозь черноту и слизь волосам, она спросила, больно ли мне. я ответила – очень. она хныкнула. я сказала: это пройдет, ты молодец, всё хорошо. черная жижа уменьшилась в размерах, хныкала, ластилась под руку, я накрыла ее одеялом, собой, грела и обнимала, прижимая к себе. мне тоже было страшно.

я проснулась рано, что-то шуршало под одеялом. я приподняла его – у меня под боком лежала маленькая девочка, уперевшись мордочкой в подушку. кажется, ей уже не так больно, хотя вся голова и ножки еще были грязные и черные.

я аккуратно встала, чтобы умыться. пятнышко над раковиной за ночь стало коричневым. я посмотрела на него и дотронулась. под пальцем скрежетал песок светлой фактурной штукатурки, но звук был приятный – как будто бежишь в резиновых шлепанцах по сухому пляжу. я потерла пальцем, и песчинки ссыпались на раковину. я терла еще, и еще, и еще, и еще – пока пятнышко не исчезло полностью.

когда я вернулась в комнату, ни черной жижи, ни малышки там уже не было. я медленно собралась на йогу, всё время посматривая по углам – вдруг вернется.

на классе моя преподавательница ксюша наклонилась ко мне, ассистируя в собаке мордой вниз, и тихонько спросила, не нужна ли мне помощь с рукой. когда я покачала головой, она попросила не нагружать ее слишком сильно и давать себе отдыхать. я сделала выдох на четыре счета и улыбнулась.

на телефоне после класса не оказалось ни одного сообщения от андрея, и это, кажется, даже к лучшему. самой писать тоже не хотелось. нам оставалось доучиться полтора года, с нужной долей везения за это время мы пересечемся еще 3–4 раза, я смогу это вытерпеть. дома я выкинула в переработку мусорный пакет, полный стеклянных бутылок от пива, которое пил он, и пластиковых от «боржоми», которое пила я. я не пью уже двести три дня.

волосы на иммуносупрессоре активно росли: сначала появился смешной детский пушок, который постепенно темнел и, внезапно, закручивался в маленькие спиральки.

так в конце своего последнего учебного года в университете я внезапно обнаружила себя кудрявой. пришлось учиться мыть новые волосы, покупать фен