Лысая - Маша Константиниди

атаках и стрессе», есть момент остановки, отказа от дыхания, его задержки. дыхательный цикл, неосознаваемый и в некотором смысле неостановимый, управляет течением нашей обычной, сансарной жизни. мы все склонны к неровностям сознания, а потому бесконечно замкнуты в колесе сансары как в дыхательном цикле. пока мы вдыхаем и выдыхаем, мы живем. растягивая цикл дыхания, сознательно наблюдая не-дыхание или даже не-сердцебиение, мы наблюдаем момент маленькой смерти.

всё было бы супер просто, подышал – прошел сансару. но на пути любого ищущего встречаются препятствия. их называют клеши. это такие замутнения сознания, которые обеспечивают цикл бесконечного перерождения – идеальным ты снова не стал, иди начинай заново. это только в западном сознании цикл перерождения дает жизни смысл – фух, слава богу, мое несчастное сознание поживет еще пару сотен лет, я не умру. кажется, что на востоке все давно достигли уровня идущего к реке, а потому знают, что умирать надо нормально – один раз и навсегда, освобождая душу от необходимости снова проживать жизнь на земле. так что йога, как и весь буддизм, направлена на то, чтобы от клеш избавляться.

одна из клеш – страх смерти или привязанность к жизни. наблюдая не-дыхание и не-сердцебиение, намеренно присматриваясь к темноте не-жизни, я заглядывала в маленькую смерть. управлять своим сознанием настолько, чтобы просто приказать мозгу не дышать и задохнуться, я, конечно, не могла, но взять чуть-чуть контроля над бесконечной болью, которую мне дарила алопеция, получалось. я задерживала дыхание и сосредотачивалась на микросекундах между стуками сердца. вдох, тук. тишина. тук. тишина. тук. тишина. тук. тишина. тук. тихо и спокойно. тук. выдох.

иногда, лежа на кушетке, я думала, боюсь ли я умереть. что вообще есть страх смерти, неужели кто-то правда боится ее. можно бояться длительных мучений перед смертью. можно бояться обосраться. можно бояться забвения. как можно бояться не-жизни, я понять не могу.

были ли у меня суицидальные мысли? а что считается суицидальными мыслями? сейчас моя терапевтка мотает головой – то, что ты задаешь этот вопрос, уже многое для меня значит, говорит ее взгляд. тогда у меня не было терапевтки. я думала, суицидальные мысли – это когда ты планируешь. я думала, что такое у меня было только один раз лет в пятнадцать.

меня с детства гипнотически привлекает вода, я не просто много плавала, я много была на катерах, яхтах и катамаранах, вырастая в корабельной качке, привыкая к легкому пошатыванию жизни и организма. наверное, на это повлияло и детство вблизи байкала – уверена, что не у всех выросших в иркутской области или бурятии такая связь с этим местом, но у девочки с подвижной психикой и легкой формой обсессии ее не могло не сформироваться. в общем, мне, конечно же, всегда казалось, что мой способ суицида – это утопиться в байкале.

я специально не выясняю физиологические подробности такой смерти, чтобы очарование не прошло, чтобы эта дымка русалочьего наследия не растаяла (в славянской мифологии русалки – не девушки с хвостами, а просто утопленницы). я представляю, как прыгаю с пирса в темные осенние воды байкала, где-нибудь в листвянке, напротив шаман-камня. как я долго плыву на другой берег, сначала бодрым брассом, потом кролем, затем – как придется. но вот я уже не чувствую ног, вот сбивается дыхание, вот я впервые вдыхаю воду вместо воздуха, и она разрывает и жжет легкие изнутри – это чувство я знаю, я несколько раз вдыхала так на плавании хлорированную воду школьного бассейна. было неприятно, но это был не байкал. с ним всё будет по-другому.

вот я устаю окончательно, вот открываю глаза под водой, уговаривая глупый мозг отпустить и не брыкаться, не пытаться всплыть. вот такая красивая картинка у меня в голове.

на худой конец подойдет спрыгнуть с пирса у родительского дома. там, правда, совсем неширокий залив, я могу его спокойно переплыть без спасательного жилета и ласт, а еще там не очень глубоко, зато стало очень много противных водорослей. за последние лет десять он вообще очень сильно заболотился, и купаться там теперь совсем неприятно, потому что нежную кожу живота пугающе гладят листья водорослей и тина. но я и не купаюсь. я тону.

а вот это – то, что я лежу на кушетке и хочу умереть от боли и жалости к себе, – это не суицидальные мысли, а минутная слабость, которую позволено видеть только татьяне валерьевне, потому что она никому не расскажет, и, может, у нее вовсе атрофировано чувство эмпатии к пациентам. но она гладит меня по плечу, и я знаю, что ей не всё равно.

однажды мы обкалывали меня, когда мама была в москве, и она почему-то решила зайти с нами в процедурную. я так же плакала, мне было больно, плохо, противно. я перевернулась на другой бок, увидела маму и отвела глаза. она тоже плакала. мне стало еще хуже. я не хотела, чтобы маме было плохо. в девятнадцать мне казалось, что я единственный источник радости в маминой жизни, что я должна эту радость генерировать, источать, благоухать ею, наделять этой радостью всё вокруг. слезы текли, я смахивала их ладонями и хотела биться головой обо что-то, чтобы не плакать, потому что маме было больно. моя милая, абсолютно круглая, пушистая муми-мама плакала, и это было абсолютно невыносимо: я не могла плакать за себя, иначе бы я сломалась. но я могла плакать за маму.

после уколов кожа головы болела еще сутки, на наволочке оставалась пара точек крови. это мне за то, что я плакала. это было мое наказание.

лы-са-я. лысая – это еще хуже, чем толстая. лысую голову можно оправдать только невероятным разумом. не хочу сказать, что я тупая, но я явно не профессор оксфорда. мне не было никакого оправдания.

я говорила – «без волос». это довольно нейтрально. даже, может быть, аккуратно. а если не уточнять, где именно без волос, то и не страшно.

я говорила – «в парике». мало ли чего мне в голову взбрело, решила надеть парик. да, там под ним точно есть волосы, просто захотелось побыть блондинкой.

я говорила – «у меня алопеция». сложное слово, непонятное. люди боятся переспросить и уточнить, пусть гуглят где-нибудь дома уже, после встречи со мной. пусть узнают, что я лысая потом, пусть не смотрят на меня как на лысую, пусть не представляют, что там под париком.

лысый. белый. голый. сияющий. блестящий. гладкий. всё это мне не подходило. моя лысая голова была острой, неровной, болезненной, болеющей внутри и снаружи, серой, грязной, черной, красной, страшной, пугающей, неприятной, непринятой.

мы сидим в баре с полиной, пьем каву. она спрашивает, как я справлялась.

– как ты справлялась?

– в универе? как-то справлялась. главное было не думать, что плохо. просто жить и делать вид, что всё получается.

– я не так хорошо