Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

министру, и письмо немедленно будет послано в Донцэ. Но уединенность нашего помещения – близ него находился только дом министра[101] – и, что особенно было ценно, близость его к западным воротам представляли крайне важные удобства для тех целей, которые я преследовал, так что мы могли только радоваться предусмотрительности нашего покровителя, выказавшего столько заботливости о нас.

Когда нэрпа и мачэнь ушли от нас, я стал советоваться с Учженем о том, какие подарки следовало бы сделать слугам министра, а также нашим старым знакомым. Деньги, которые очень редки в Тибете, ценятся там дороже всего, а потому самое лучшее, что мы могли сделать для возобновления своих старых знакомств, это поднести несколько серебряных монет и шарфов (кхатаг).

Позже вечером мы нанесли визит эконому министра и его товарищам и подарили им монеты достоинством в рупию, 8 и 4 анны сообразно важности исполняемых каждым обязанностей. Мы с трудом убедили их принять эти подарки, так как они боялись, как бы министр не разгневался на них за то, что они взяли от меня деньги.

10 декабря

Учжень и Пхурчун поднялись с рассветом с целью привести все в порядок и купить дров и другие необходимые вещи. Вскоре после того, как я встал, явились люди, у которых мы нанимали лошадей в Тан-луне, за деньгами. Я дал каждому из них по шесть танька и по несколько штук бисквитов для их детей, что очень их обрадовало. Мне казалось весьма странным, что сегодня мне не предстоит никуда ехать – так я уже привык к путешествию. Между тем теперь я мог сидеть спокойно на балконе, озаряемом лучами утреннего солнца. У нас с Учженем остался один только слуга, Пхурчун, поэтому мы решили нанять в помощь ему еще человека, который бы ходил за водой и разводил огонь. Провизия наша уже вся почти истощилась, и мы должны были ожидать 11 часов, когда в Шигацэ открывается рынок (том), чтобы купить что-либо для завтрака. Учжень и Пхурчун вдвоем отправились на базар и вскоре возвратились, неся с собою масло, соль, баранину, цамбу, пхин[102] и несколько штук китайских пирожков для меня. По пути они были окружены двумя партиями нищих (рочжяба), которые, узнав, что Учжень только что прибыл из Сиккима, сумели угрозами и настояниями выудить у него несколько серебряных монет. Мои спутники были также свидетелями ссоры между женщиной, продававшей соль, и торговцами из племени кхамба. Один из последних купил себе соли и предложил в уплату обесцененную таньку, которую женщина отказалась принять. К'амба же не пожелал ни вернуть соль, ни дать хорошую монету; он позвал 6 или 7 своих товарищей и с их помощью рассыпал соль и хотел избить женщину, защитить которую было некому. Инцидент кончился тем, что кхамба ушел себе спокойно, а бедная женщина лишилась соли. Учжень был очень изумлен такими беззакониями, творящимися на рынке, насилиями над беззащитными и полным отсутствием полицейского надзора. Я улыбнулся в ответ на его негодующие возгласы и посоветовал ему хорошенько позавтракать. Вечером я посетил Пхуньцо Кхансар[103] и узнал от эконома, что Кушо Тун-чэнь[104], секретарь министра, возвращается в Ташилхуньпо сегодня после полудня.

11 декабря

Сегодня мой завтрак состоял из чашки бульона (тугпа) с цамбою, редькою, мозгами, искрошенной бараниной, солью и сухим сыром (чура). После завтрака Пхурчун и Учжень отправились на рынок и по дороге встретили одного монгольского монаха Чой-таши, которому я однажды оказал помощь деньгами и хлебом в Дарджилинге. Честный монгол не забыл моей доброты: лишь только он увидел Учженя, как сейчас же бросился к нему с распростертыми объятиями и затащил его в свою монастырскую келью. От него Учжень узнал кое-что и о некоторых из моих старых знакомых, как например, о Лобзан-Даньцзине и других моих приятелях-монголах.

Лобзан не мог сдать окончательного экзамена для допущения в монастырь, состоящего в том, что кандидат должен произнести наизусть, без малейшей ошибки или пропуска, 120 страниц выбранных им священных текстов. Вследствие этой неудачи он был вычеркнут из списка монахов и лишен выдававшегося ему содержания. Он отправился на родину за 4 месяца до моего прибытия, предполагая по пути посетить Лхасу. На рынке Учжень встретил еще одного старого знакомого – начальника китайской полиции в Шигацэ, который пригласил его к себе в дом, где его хозяйка (ани) угостила их пивом и кушаньем из вермишели (чжя-туг)[105]. Затем китаец рассказал о недавнем возмущении, которое было вызвано образом действий младшего амбаня[106], а также о том, как он сам ездил в Лхасу с срочными депешами к старшему амбаню. Так как затем старший амбань вместе с министрами (шапэ) Са-ван Рампа и Лхалу прибыли в Шигацэ для усмирения беспорядков, то начальник полиции приписывал себе немалую долю участия в благополучном улаживании этого дела. Учжень узнал также, что шапэ вместе с амбанем решили установить обязательное обращение всякого рода серебряной монеты, как бы она ни была обесценена. Различие, которое делалось в Шигацэ между хорошей и негодной монетой, было признано большим неудобством для торговли и потому запрещено. Такое же распоряжение недавно было издано в Лхасе к большому удовольствию народа. Был отдан секретный приказ арестовать нескольких почтенных богатых людей, со стороны которых можно было ожидать возражений против обязательного приема обесцененной монеты, и этими мерами надеялись предотвратить возможность возникновения из-за этого дела беспорядков. Ввиду этого Учжень, опасаясь наткнуться на недоразумения при обмене наших индийских денег на тибетские таньки, разменял их в самом монастыре.

На рынке мои люди видели несколько партий арестантов, закованных в тяжелые цепи, весом в 20 и более фунтов. У некоторых были скованы руки, на руках других были набиты деревянные колодки; у многих преступников были выколоты глаза. Правительство не дает этим несчастным пищи, но предоставляет им просить милостыню на рынке. Эти арестанты еще хуже, нежели раджяба; не подавшему тотчас милостыни они посылают вслед проклятия и брань.

В 4 часа пополудни мне сказали, что приехал секретарь министра, Кушо Тун-чэнь, и желает меня видеть. Я надел свой костюм ламы и, в сопровождении Учженя, который взял несколько монет и кхатагов, отправился в Пхуньцо Кансар. Придя туда, я поднес секретарю шарф и две рупии; то же сделал и Учжень. Затем и нам были даны прекрасные кхатаги, после чего секретарь с чрезвычайною любезностью и радушием, которые произвели на меня самое лучшее впечатление, пригласил меня сесть рядом с ним. Мне подали сиденье в виде высокого тюфяка, покрытого китайским ковром, а передо мною был поставлен небольшой столик. Учженю было предложено более низкое сидение, и поставленный перед ним столик также был