Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

(чжя-тал)[109] с тибетцев и чтобы на обязанности последних лежали отныне лишь общие заботы о доставлении китайским чиновникам возможных удобств во время проезда. За эту уступку лхасские министры должны были, как говорят, уплатить амбаню 15 дочэ или 1875 рупий.

Затем Дэчан, жалуясь на мучившие его простуду и кашель, спросил меня, какие у меня есть с собой лекарства, и я обещал ему дать что-нибудь. После этого я вылил содержимое моей чашки в полоскательную чашку (шалу)[110] в знак прощания, встал и отправился домой.

13 декабря

Сегодня в полдень на рыночной площади собрались около 15 000 человек полюбоваться приездом кашмирского посланника, окруженного конвоем и свитою в военном одеянии. Все улицы Шигацэ, двор храма Кэсар лхакхан[111], а также прилегающие сады были переполнены народом, который с нетерпением ожидал тэмо («лицезрение»). Посланника кашмирского магараджи окружали 50 телохранителей, одетых в форменную одежду; кроме того, за ним следовали еще 100 всадников различных национальностей; так, здесь были сикхи[112], длиннобородые магометане в белых тюрбанах, ладакцы в своих неуклюжих овечьих тулупах, мурми из Непала, докпа из Чана, несколько непальцев и несколько тибетцев из Кирона. Сверх того при посланнике были еще несколько купцов в роскошных одеяниях; их сопровождали слуги в шелковых и суконных ливреях. Некоторые лошади были богато убраны украшениями из серебра и золотой парчи. Я слышал, что кашмирское правительство отправляет в Лхасу посла через каждые три года с подарками (называются они данью) великому ламе. Тибетское правительство, получив известие о предполагаемом отправлении посольства, расставляет до 500 лошадей и мулов, а также кули по всем городам и почтовым станциям на пути между ладакской границей и Лхасою. Хотя такое количество лошадей и людей едва ли необходимо для посланника, который везет только негромоздкие ценные подарки, зато свита его обыкновенно пользуется этим случаем для провоза в Лхасу и обратно собственного багажа и товаров. При проезде посольства в толпе народа слышны были замечания, что за всю эту роскошь и великолепие приходится платить лхасскому правительству и что это тяжелым бременем падает на бедных жителей Тибета.

Обычай посылки подарков из Кашмира в Лхасу возник следующим образом.

После покорения Ладака, Балта и Скардо Зорвар-Синг, известный сикхский генерал магараджи Голаб-Синга, обратил свое оружие в 1840–1841 гг. против провинций Рудок и Гар. Эти две провинции производят самую лучшую в Тибете шерсть; в них находятся самые богатые и наиболее чтимые монастыри, ввиду чего буддийский повелитель Тибета считал эту территорию самым ценным из своих владений. Попытка сикхского генерала покорить названные провинции возбудила гнев лхасского правительства, и последнее обратилось за помощью к своему сюзерену – китайскому императору и благодаря этому оказалось в состоянии выставить против неприятеля войско в 10 000 человек. Между тем Зорвар-Синг вторгся с 5-тысячным войском в названные провинции, и губернатор (гарпонь) бежал в Чан-тан[113], оставив крепость (Рудок?) и всю страну на произвол врагов. Генерал утвердился вблизи священного озера Мапхам (Манасаровар) и разослал по всей стране военные отряды, которые, по его приказанию, всюду произвели грабеж и опустошение и осквернили величайшие из буддийских святилищ у озера Мапхам и горы Кайлас. Один из отрядов был поставлен в Пуране, вблизи границы с Непалом, для наблюдения за лхасскими войсками. Соединенные силы Лхасы и Китая двинулись в Рудок под предводительством одного из министров (шапэ); Зорвар-Синг, который пренебрегал тибетским войском и считал ничтожными выступившие против него силы, выслал против них лишь небольшую часть своего войска, которая и была совершенно уничтожена. Тогда Зорвар-Синг сам двинулся во главе своих отрядов против лхасских войск. Два дня и две ночи обе армии сражались без всякого решительного результата; на третий день сикхский генерал пал в сражении, и победа склонилась на сторону лам. Войска Зорвар-Синга потерпели полное поражение, но потери с обеих сторон были громадны. Победоносные войска угрожали теперь Ладаку, и кашмирский магараджа стал просить мира. Договор был заключен между представителем Голаб-Синга и правительством Лхасы, причем одним из условий этого договора была уплата Тибету через каждые 3 года известной дани.

Во время моего разговора с Кушо Тун-чэнем о суровости наказания, к которому были приговорены вчера цзонпони г. Шигацэ и участковые старшины (цогпонь), он сообщил мне, что, кроме указанного выше наказания, у цзонпоней содрали с рук кожу и мясо. Цогпони предлагали мандарину (амбаню) по 2000 рупий каждый, чтобы избавиться от 400 ударов бамбуком, но китаец был неумолим.

14 декабря

Тун-чэнь прислал ко мне одного из своих знакомых, Норпу Тоньдуба, чиновника (donnyer) города Донцэ, с просьбою дать ему какого-нибудь лекарства от диспепсии, которою он страдал. Сначала я отказал ему, так как у меня было очень мало лекарств, но затем, уступая настойчивым просьбам Тун-чэня, я взял с собою свою дорожную аптечку и отправился к нему. Когда я открыл аптечку, секретарь, его друзья и слуги с большим удивлением стали разглядывать склянки с искрившимися на солнце жидкостями; сам же Норпу Тоньдуб, при одном виде стольких лекарств, уверовал в свое выздоровление и обещал заплатить мне столько, сколько я запрошу. На это я ответил, что даже при этом условии я не мог бы дать ему никакого лекарства, так как если мои запасы истощатся, то мне ни за какие деньги нельзя будет их пополнить ввиду закрытия тибетским правительством всех путей между Индией и Тибетом. Слушая это, Тун-чэнь смотрел с беспокойством, но я открыл одну из склянок и приказал принести себе фарфоровую чашку. Три или четыре человека бросились на кухню и принесли мне полдюжины больших и малых чашек. Я начал взвешивать лекарства на своих медных весах. Мои аптекарские разновески, блестевшие, словно золотые монеты, произвели сильное впечатление на присутствовавших, которые приняли меня за чародея, пользующегося золотыми монетами для взвешивания. Затем я сказал, что два лекарства, будучи смешаны между собою, станут кипеть. Такое предупреждение привело зрителей в глубокое изумление, а пациента заставило даже дрожать от страха; он посмотрел с беспокойством на Тун-чэня, а затем на небо, видимо, раскаиваясь в том, что обратился ко мне за лекарством, и теперь, казалось, хотел ускользнуть из моих рук. Секретарь также был сильно смущен, но лекарства уже были приготовлены и представлялись ему чересчур ценными, чтобы их можно было выбросить вон. Поэтому, попробовав, горячи ли лекарства, и убедившись, что они оба холодны, ободрил больного, заявив, что я великий доктор, и нет основания опасаться чего-либо дурного с моей стороны. Я также сказал пациенту, что он может быть уверен в отсутствии у меня намерения отравить его и что он должен принять напиток, как только последний станет шипеть. Все