Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

Когда бабушки не стало и я начала жить со своим парнем, Новый год мы отмечали в индийском стиле. В Индии на этот праздник принято облачаться в новую одежду, и я надевала пенджабский костюм, который носят незамужние индуски, — свободное платье из тонкого шелка, широкие шальвары и длинный шарф, а затем готовила пирог с кешью, кокосом и миндалем. Я понимала, что пирог имел совсем не тот вкус, к какому мой любимый привык с детства, но для меня все равно было большим счастьем отметить Новый год вместе с ним.

Мама и кое-кто из завсегдатаев «Амура», в том числе знакомая мне сваха, улетели на Гавайи поиграть в гольф и пройтись по магазинам, так что Новый год я встречала в одиночестве. По моим меркам, праздничный стол получился очень скромным и отнюдь не таким изящным, как у бабушки, тем более что еда была разложена в пластиковые контейнеры.

Я зашла в свинарник и пожелала Гермес счастливого нового года, но она, естественно, никак не отреагировала.

Временами мне становилось скучно, и тогда я опять навещала Гермес, тщательно расчесывала ей щетину, а иногда выпускала побегать по заснеженному полю. Потом, если еще оставались силы, я возвращалась в дом и специальной губкой оттирала с чайных чашек крошечные пятна, которых не замечала прежде.

Оправдывая свое название, «Улитка» погрузилась в зимнюю спячку. Снег сковал дороги, и жители соседних деревень при всем желании не могли сюда добраться. Банджи-джампинг закрыли на зиму, микроавтобус совершал всего два рейса в день — утренний из деревни до городка и вечерний обратно, а потому, если кто-то захотел бы поужинать в «Улитке», ему пришлось бы оставаться на ночь. Можно было бы разместиться на курорте при горячих источниках, но туда идти два с лишним часа по заснеженной дороге, а на такой подвиг мало кто решится.

Голос ко мне по-прежнему не возвращался. Помнится, если живое существо не использует те или иные возможности своего организма, оно постепенно их утрачивает. Эту версию я услышала еще ребенком. В тот вечер я почему-то сидела за стойкой бара «Амур» и ела лапшу быстрого приготовления, как вдруг порядком набравшийся посетитель наклонился ко мне и со смехом сказал: «Ты знала, что у трансвеститов пенис делается все меньше с каждым годом? Все дело в том, что они перестают использовать его по назначению». Сейчас, невольно применяя эти слова к своему голосу, я не могла не думать о том, что он тоже утрачивается и, если я пошевелю в горле пинцетом, а потом сплюну, голос вывалится изо рта. Впрочем, такая перспектива меня не особенно страшила, ведь она не лишала меня главного союзника — способности готовить. Кулинария стала едва ли не основной моей жизненной потребностью, а для того, чтобы готовить, голос не требовался.

Когда мама вернулась, я с прискорбием поняла, что наши отношения не изменились ни на йоту — мы по-прежнему были как две противоборствующие стороны, ведущие холодную войну. Я относила себя к числу людей, в чьем сердце найдется место для любви к каждому, кто живет на этой планете. Лишь одного-единственного человека в мире я была не в состоянии полюбить, и этим человеком являлась моя родная мать. Неприязнь к ней залегала на той же глубине моей души, что и любовь ко всему живому. К сожалению, никто из нас не способен постоянно поддерживать кристальную чистоту в водах своего сердца, и подчас эти воды неизбежно мутнеют. Уверена, даже самые набожные святые переживали мгновения, когда с языка срываются одни только грязные слова. В не меньшей степени я уверена и в том, что у приговоренного к смертной казни заключенного есть в сердце искра истинного сострадания, пусть даже такая крохотная, что ее видно только под микроскопом.

Стремясь к тому, чтобы воды моего сердца оставались как можно более чистыми, я решила и дальше хранить молчание. Когда плывут рыбы, со дна реки поднимается ил и вода темнеет, но, если я сохраню спокойствие, ил опустится обратно и вода снова сделается чистой, а именно этого мне и хотелось. Я пообещала себе следить за состоянием вод своей души в те минуты, когда буду иметь дело с матерью. Обращать внимание на то, как они загрязняются и очищаются. Кто-то сказал бы, что я начала игнорировать мать, однако я предпочитаю формулировать это иначе: я предоставляла ей пространство. Пространство для спокойствия, в котором воды могут остаться тихими, а ил неизбежно осядет.

В таких вот размышлениях я и проводила первую неделю января. Морозным солнечным утром порог «Улитки» переступил Кума-сан в лыжном костюме.

— Ринго-тян, хочешь побывать на ферме, где выращивают редиску?

Это было неожиданное приглашение, однако я приняла его не раздумывая. Мне выпал шанс лично отблагодарить людей, чьими усилиями на рождественском столе пары в бунгало появилась свежая хрустящая редиска.

Я надела красный анорак и темно-синие лыжные штаны, обулась в свои обычные полусапожки и вышла из дома. Ту часть дороги, которая была проезжей, мы с Кумой-сан одолели на снегоходе, а затем надели снегоступы и зашагали пешком. Мы направлялись к полю, раскинувшемуся на крутом склоне с обратной стороны одного из пиков-близнецов. По словам Кумы-сан, в земле, под плотным слоем белого снега, продолжала расти редиска.

— Давно хотел показать тебе вид оттуда, — произнес мой друг, отдуваясь и поправляя лямки тяжело нагруженного рюкзака.

«Что он там тащит такое увесистое?» — недоумевала я, шагая вслед за Кумой-сан в полном безмолвии, которое нарушало лишь поскрипывание снегоступов, похожее на писк кролика, выбирающегося из норки.

Вокруг со всех сторон были только снег и лед. По чистому, точно голубой океан, небу медленно плыли облачка. Кума-сан остановился, повернулся ко мне и произнес:

— Подснежники!

Проследив, куда указывает затянутый в перчатку палец Кумы-сан, я увидела распустившийся цветочек, свесивший белую головку с длинного стебля. Потом еще один, и еще, и еще… Целая россыпь цветущих подснежников!

— Я посадил их несколько лет назад. Хотел привести сюда Синьориту. Но пока она жила со мной, цветы здесь не распускались. А как только Синьорита уехала… Словом, ты лучше полюбуйся, Ринго-тян.

Мы постояли рядышком, с наслаждением разглядывая подснежники. Они напоминали любопытных феечек, высунувших головки из-под снега. Жизнь в очередной раз потрясла меня своими неистощимыми чудесами — подумать только, посреди зимы, в снегу, эти цветы нашли в себе силы распуститься и жить!

На голых верхушках деревьев ворковали птички. Ощущая, как по спине струится пот, я