В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

хорошо знакомый ему конференц-зал и тотчас же почувствовал необычную торжественность обстановки. На сцене возле кафедры стояла огромная ваза с пышными розовыми цветами, на окнах висели новые занавески, а на сцене прямо против двери красовалась яркая диаграмма, отражающая достижения института в текущей пятилетке. Большой зал казался пустым. Лишь в первом ряду сидели на стульях четыре незнакомых ему человека. Перед ними, склонившись, стояли облаченные в белые халаты профессор и ассистент. Тот самый, который когда-то приезжал за Вафиком в детдом.

Когда Вафик появился в дверях, профессор громко объявил, что сейчас они с помощью младшего научного сотрудника — он широко повел рукой, представляя собравшимся Вафика, — проведут серию опытов, наглядно демонстрирующих ту серьезную работу, какую проводит их кафедра.

Текст этот был Вафику хорошо знаком: перед каждым его выступлением профессор говорил почти всегда одно и то же. Новым для него сейчас было то внутреннее волнение, которым был охвачен профессор и которое вряд ли замечали люди, сидевшие на стульях. Но скрытые корчи профессора болезненно, как электрические разряды, ударяли по нервам Вафика и мешали ему сосредоточиться. С трудом удалось ему взять себя в руки и начать работать.

Сначала он прочел машинописный текст, упрятанный в черный плотный конверт. Потом Вафик разглядел сквозь толстый фанерный лист картинку — домик с дымящейся трубой, которую один из гостей нарисовал на обратной стороне листа. Когда же Вафик после этого перечислил предметы, находящиеся в карманах художника, гости принялись восторженно аплодировать.

И тут профессор объявил, что сейчас они перейдут к самой важной части эксперимента. С улыбкой поклонившись наиболее солидному гостю, профессор пригласил его подняться на сцену и занять здесь место в кресле. Профессор объяснил, что сейчас их младший сотрудник сделает попытку прочесть мысли другого человека. Недоверчиво усмехаясь, толстяк поднялся со стула и, поддерживаемый под локоть профессором, взгромоздился на сцену. Пока он продвигался к креслу, можно было заметить, что костюм его из дорогой импортной ткани был сшит руками превосходного мастера. Однако и этот прекрасный мастер при помощи своего искусства преобразить полностью заказчика не смог. Ибо дряблое, расплывающееся под тканью, словно жидкое тесто, тело сминало строгие линии костюма, превращая его в бесформенный, безобразно вздувавшийся при каждом шаге мешок.

Высокий гость устроился наконец в кресле и взирал теперь оттуда на Вафика с надменной холодностью. Из-за спинки кресла на Вафика смотрел и профессор, но на его лице отражалось совсем другое: это была безмолвная отчаянная мольба.

Ка минуту Вафик отвернулся, чтобы не видеть обоих. Испытуемый должен был в это время задумать какое-то желание, которое Вафику предстоит угадать и исполнить. Вафик же старался как можно быстрее вытеснить из головы все посторонние мысли, заглушить в себе то, что могло помешать ему расслышать импульс, соприкоснуться с чужой душой, о которой известно только одно: что это — потемки.

…Первое, что удалось ему ощутить, было внезапное удушье от тесноты, нездоровой спертости. Он отчетливо услышал слабую, угасающую пульсацию стареющего, разлаженного организма, и вслед за этим на него навалилась тупая боль от несварения желудка. Но, кроме этого, не было ничего. Он шарил и шарил напряженно в душной темноте и был похож на слепца, который, вытянув перед собой руки, ищет дверь, ведущую в теплый дом, и не знает еще, что стоит он посреди глухого леса и никаких признаков человеческого жилья поблизости нет. Ибо потемки не озарялись ничем. Напрягшись до предела, сжав судорожно кулаки и не замечая этого, Вафик вновь и вновь кружил в вязкой пустоте и ничего не находил в ней. Как вдруг, когда лоб его уже покрыла испарина, суставы пальцев заломило от нечеловеческого напряжения, он услышал слабый всплеск импульса. И, поймав его, зарядившись им в одно мгновение, он облегченно перевел дыхание.

Вафик расправил плечи, вытер лоб носовым платком и, повернувшись, легко сбежал по ступенькам со сцены.

— Кто из вас Николай Иванович? — спросил он, остановившись возле первого ряда стульев. И, не дожидаясь ответа, уверенно повернулся к одному из сидящих. — Очевидно, это вы.

Лысый человек с длинным унылым лицом тотчас же приподнялся со стула, встал, глядя на Вафика испуганно.

— Я очень извиняюсь, — сказал Вафик, — но в соответствии с желанием испытуемого я должен буду снять с вас галстук.

Николай Иванович подался верхней частью туловища вперед, подставляя обреченно шею, словно ложился на плаху. Вафик осторожно выудил у него из-за пазухи синий шелковый галстук и развязал узел. С галстуком в руках он с минуту простоял неподвижно, потом вдруг опустился на корточки и завязал на ножке стула пышный синий бант.

Едва он выпрямился, как услышал за своей спиной странное дребезжание и бульканье. Это на сцене в кресле смеялся довольный толстяк.

— Эх-хе-хе! Как он тебя, Николай Иванович, а? Хе-хе! Галстук-то твой где, а?

— Невероятно! — прошептал бледный от волнения Николай Иванович. Без галстука он сделался вдруг невероятно похожим на институтского истопника дядю Лешу. — Неужели вы, Александр Макарович, и в самом деле задумали это желание?

— В точности, — подтвердил радостно испытуемый и опять захихикал. — Парень все исполнил как по нотам!

— Невероятно!! — хором откликнулись и двое других гостей. — Прямо чудеса какие-то!

В эту минуту вперед выступил приободрившийся, сияющий профессор, который и объяснил потрясенным зрителям: все, что они сейчас видели, отнюдь не чудо, а изучаемое их институтом свойство таких врожденных способностей человека, которые можно легко объяснить в свете учения академика Павлова о высшей нервной деятельности. Гости дружно закивали головами, обменялись рукопожатием с профессором, ассистентом и Вафиком и, предводительствуемые толстяком, покинули конференц-зал.

Встречей этой профессор остался чрезвычайно доволен. Уповая на поддержку гостей, он даже начал вскорости строить планы по дальнейшему расширению института и введению на кафедре нескольких новых единиц. Вдвоем с Вафиком они по-прежнему много ездили на симпозиумы и конференции, так что у Вафика опять не хватало времени, чтобы отвечать на письма Марины Яковлевны.

Случилось однажды, что поезд, на котором они возвращались после очередной такой поездки, надолго застрял у какого-то полустанка. Пассажирам объяснили, что производится срочный ремонт путей, размытых недавними ливнями. Стоял жаркий августовский день, и поэтому многие из пассажиров выбрались из вагонов, чтобы подышать свежим воздухом.

Профессор, однако, никуда из вагона не пошел, он лежал в своем купе, откинувшись на подушки, и пил стакан за стаканом теплый боржом. Вафик же спрыгнул с высокой подножки и зашагал вдоль насыпи к тому месту, где метрах в двадцати от паровоза прямо на путях расположилась группа рабочих, одетых в ярко-оранжевые робы. Внизу под насыпью далеко к горизонту уходил золотистый разлив пшеничного поля. Наискосок это поле пересекала