Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Шли медленно.

— Смотри, ведьмин нос! — воскликнул Генка. А она уже раньше его увидела тень от сучка, похожую на крючковатый старушечий нос.

Потом Генка вдруг сделался настороженным, стал подозрительно оглядываться. И она тоже озиралась, с беспокойством, непонятным самой, хотя ничего тревожного поблизости не замечала.

Чуть в стороне из свежего сугроба поднималась толстенная сосна — не меньше чем в полтора охвата. У нее было две вершины. А скорее всего, это были две сосны, сросшиеся в комле. Кто-то уже до них побывал здесь: верхний чистый снег из развилки стряхнули наземь, под ним обнажился слежалый за зиму тугой и грязный пласт.

Генка воровато оглянулся и обнял Айку, придавив со к шершавому стволу. Они поцеловались и сразу же испуганно отпрянули друг от друга. Она даже не разобрала, хорошо ей было или плохо. От Генки пахло табаком и верхняя губа у него была колючей.

В роще под редкими соснами было все так же пустынно, на голубом и зеленом снегу поперек тропы чернели тени стволов.

А дальше, куда уже не достигал электрический свет, виднелись колонны других сосен, а за ними в глубине прогалов затаилась совсем темная глушь. В ней таинственно вспыхивали и гасли далекие и смутные огоньки — сквозь завесу речного тумана пробивался свет в окнах на той стороне реки. Из мглы доносился гул идущего поезда и сиплый гудок электрички.

Опять завернули морозы, вторую неделю держалось под минус сорок. По вечерам воздух становился наждачно острым. Отогреваться они заходили в чужие подъезды.

В тот вечер их занесло далеко от дома. Шли в обнимку по дороге, которая отвернула на пустырь перед каменного оградой бывшего монастыря. Впереди семенили две старушки.

— Погреемся и мы в церкви, — озорно прошептал Генка.

Вслед за старушками поднялись на паперть. Айка сбросила Генкину руку со своего плеча. Из двери дохнуло теплом, донеслось тихое пение хора. Возле стен толпилось несколько хилых и седовласых старичков-нищих. Они неодобрительно — так показалось Айке — глядели на вошедших. Генка оробел, снял с головы шапку.

Вошли в сумрак церкви, незнакомо пахнущий ладаном и восковыми свечами. Народу, не сказать чтобы битком, но стояли тесно: пройти вперед можно было только бочком. Невидимо откуда раздавалось пение. Хор понравился Айке, она не ожидала, что в церкви могут петь так слаженно и красиво. Вначале она не замечала ничего по отдельности — схватила лишь общее роскошное и торжественное великолепие сплошь расписанных и увешанных иконами стен и перекрытий. А где-то дальше, в глубине храма, над всеми собравшимися нависала жуткая и беспредельная подкупольная пустота. Айка почти ощутила ее, хотя отлично сознавала, что никакой беспредельности не может быть: это был тот самый купол, который они только что видели с улицы, увенчанный крестом.

Генка подталкивал ее сзади. Пробрались ближе к иконостасу, где священнослужители, наряженные в светло-желтые золотистые ризы с громадными, рельефно выделенными крестами во всю спину, сосредоточенно погруженные в таинство службы, входили и выходили из алтаря, размахивали кадилами, плавно осеняли крестом собравшихся в церкви, пели и читали молитвы. А запах, который запомнился ей, как только они вошли в дверь, стал заметнее, будто это пахло от самого иконостаса и полутемной пустоты, разверстой вверх. Оттуда, как раз в центре купола, свисала тяжелая люстра с множеством светящихся электрических лампочек в форме свечей.

Айка не рассмотрела все иконы — ими в несколько рядов был увешан тяжелый иконостас и стены. Обратила внимание на одну: очень уж современным показалось ей изображение. Вначале она подумала, что нарисован обелиск, похожий на памятник космонавтам в Москве. Потом догадалась, что это вовсе не обелиск, а луч от звезды, падающий в колыбель новорожденного Христа.

Генка теребил ее за рукав, но ей жаль было уходить, потому что хор снова запел. Среди богомольцев появились двое служителей с медными подносами. «На ремонт храма», — прочитала Айка слова, написанные на белой полоске бумаги. На подносе было уже порядочно набросано мелочи, лежало несколько бумажек. Слышалось, как тихонько звякали монеты. Айка тоже полезла в карман, нащупала двугривенный.

Генка почти силком утащил ее к выходу. В притворе пение едва доносилось.

— Красота! — восхитилась Айка, когда они сбежали с крыльца. — Будем приходить слушать, как поют.

Генка хмыкнул, продолжая тянуть ее за рукав. Они выбежали из ограды, свернули в проходной двор. Остановились в глухом закутке между одноэтажными домишками и дощатым забором. Генка молчаливо кинулся целовать Айку. Он вовсе не походил на одержимого, действовал как будто с расчетом — видимо, давно настраивался. Айка отпихнула его. В Генкиной исступленности было что-то, насторожившее ее.

— Пусти! — рванулась она.

Затрещал шов на рукаве. Генка поскользнулся, не устоял на ногах. Айка выскочила на улицу, помчалась к автобусной остановке. Генка не стал догонять ее.

— Понимаешь, это был порыв, — оправдывался он назавтра.

Но Айка не поверила ему: ей казалось, у Генки был какой-то, непонятный для нее, свой расчет — очень уж ее настроение в тот вечер не совпало с Генкиным.

Все последние месяцы Айка находилась в тревожном ожидании необыкновенного, а все обычное оставляла без внимания, и оно слилось в памяти, как давнишнее. Сейчас, чтобы вспомнить, когда именно что было: когда они были в мебельном магазине, когда смотрели новые фильмы, когда она уговаривала Генку пойти в филармонию на камерный концерт — у нее заранее были взяты билеты, а он заупрямился, — Айке приходилось вспоминать, было в тот день холодно или капало с крыш и в чем она была: в пальто или в плаще…

Был весенний день, должно быть, во второй половине мая. Айке запомнился запах смолевой клейковины молодых тополиных листьев, терпкий и волнующий. На ней был новый драповый костюм — как раз для весны, когда настоящее тепло еще не наступило, но ходить в пальто уже тяжело и жарко.

Айка была недовольна собою и злилась на Генку. Три дня назад она категорически заявила:

— В другой раз будет от тебя пахнуть вином, никуда не пойду.