Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Ставьте — ваше дело.

— Думаешь нам охота?

— Тогда не ставьте.

— А Брюква…

— Плевала я на Брюкву. Тебе не кажется, что Селегин все-таки доносчик? По-твоему, он случайно завел разговор, когда поблизости, тоже случайно, очутилась Брюква?

— Ты думаешь, что говоришь? Генка не такой.

— Ты хорошо его знаешь?

— Это же была бы подлость, если бы он ее видел.

— Ему и скажи. А будет собрание — я скажу. Хорошо еще, хоть ты не считаешь донос благородным поступком. И отстань от меня — ни во что я больше не верю.

Назавтра Мария Валентиновна нагрянула к Айкиным родителям. Об этом Айку предупредила младшая сестренка, Маришка. Специально подкараулила ее и выскочила на площадку.

— Там, — Маришка скосила глаза на дверь квартиры, — учительница. Вот такая, — Маришка смешно стиснула губы и опустила глаза, изображая Брюкву.

Мария Валентиновна сидела за столом. Пили чай. Николай Петрович осуждающе взглянул на падчерицу.

«Эти спелись, — подумала Айка. — Кто-кто, а Николай Петрович поддержит Брюкву. Сейчас станет нотацию читать. Скука!»

— Самое печальное, что ваша дочь не раскаялась в поступке. Она даже не отрицала факта, что была в церкви.

— А вам нужно было, чтобы я отрицала факт?

— Аида, не смей грубить старшим! — оборвал ее отчим.

Айка ушла в другую комнату, заткнула уши, чтобы не слышать голосов за стенкой.

Нравоучения она не избежала. Николай Петрович, при молчаливой поддержке матери, упрекал Айку в отсутствии идеалов. Не упомяни он этого слова, наверное, все обошлось бы. Нужно было дать отчиму выговориться до конца — на этом бы все и кончилось. Но после того, как он сказал про идеалы, Айку взорвало:

— Если у Марии Валентиновны и у вас есть идеалы, я лучше останусь без них. Ваши идеалы мне не нужны — обойдусь!

И тут неожиданно на нее накинулась мать:

— А какие тебе идеалы нужны?

— Такие, как у папы. Уж он не стал бы оправдывать доносчика, — с вызовом выпалила Айка.

— Так вот откуда все это? Ты смеешь ставить отцу в пример человека, который обманул всех нас, хочет отнять у нас дочь. Ты называешь его «папой», а сказать «папа» отцу, который вырастил и воспитал тебя, язык не поворачивается. Хочешь знать правду — тот человек не смеет называть тебя дочерью. Он отказался от тебя!

— Как отказался?

Наскок матери был таким внезапным и горячим, что Айка растерялась.

— А вот так, — мстительно сказала мать, — чтобы не платить алиментов. Написал заявление: «Прошу не считать меня отцом». А теперь, под старость лет, захотел потешить себя за чужой счет. Вот кто тебя вырастил, — ткнула она пальцем в Николая Петровича. — Тот человек лжец! Он не стоит и подметки твоего настоящего отца. Ты хотела правды — так получи ее! Может быть, я зря раньше молчала… Что с ней? Коля, воды!..

Очнулась Айка в постели. Рядом сидела Маришка, испуганно и жалостливо смотрела на нее, готовая побежать за водой или позвать на помощь маму.

Изредка Айка и раньше задавала концерты, когда ей хотелось пронять родителей: закатывала глаза, кричала, повышая голос до истерического визга, падала навзничь и в воздухе сучила ногами. Своего она добивалась: мать ссорилась с отчимом и дня два-три во всем потакала Айке. Николай Петрович, хоть и косился подозрительно на Айкины фокусы, вслух сомнений не высказывал.

После самой бывало стыдно, но мучилась она недолго — давала клятву не повторять ничего подобного.

На этот раз Айка не притворялась — все случилось неожиданно для нее самой. И теперь, лежа в постели, не могла понять, на самом деле она больна или понарошке.

— Тебе сильно-сильно больно? — спросила Маришка, увидев, что Айка открыла глаза.

«Чем бы таким отравиться, чтобы не долго мучиться, — подумала Айка, задыхаясь от нестерпимой жалости к самой себе. — Значит, вот как было: отказался!»

Выходит, никому она не нужна. Все предали ее.

«Чем он лучше Николая Петровича? Написал заявление. Высплюсь хорошенько — и отравлюсь».

Утром пришла мать.

— Не спишь, — голос был ласковым и виноватым.

У Айки глаза набухли от слез.

— Мамочка, прости меня. Я виновата перед тобой и перед Николаем Петровичем, — горячо шептала она, поймав материнскую руку, исступленно целуя ее. А про себя удивлялась: «Что это со мной? Ведь это же не правда, я вовсе не думаю так. Я ослабла и бормочу бог знает что».

— Вот и хорошо, — успокаивала ее мать. — Хорошо, что ты сама все поняла.

Айка спрятала лицо под одеяло. Ей никого не хотелось видеть, даже Маришку.

«Почему я лежу в постели, как больная? — подумала она. — Пора в школу».

Но и в школу не хотелось. Ее даже скривило, будто она глотнула уксуса, когда подумала о школе. Вася Филимонов непременно изловит ее в коридоре, сообщит:

— Пронесло: собрание отменяется.

И будет считать, что обрадовал Айку.

«Даже поговорить откровенно не с кем — только с Маришкой». Та похлопает ресницами, влюбленно глядя на старшую сестру. Но все лучше, чем с Васей говорить, — Маришка хоть глупых вопросов не будет задавать.

Айка несколько раз принималась за письмо.

«Здравствуй, папа…» Но тут же перечеркивала и комкала бумагу — называть его папой она не могла. Написала по другому: «Здравствуйте. Вчера мы поссорились, и мама сообщила мне правду…» Опять не то. Лучше всего прямо спросить у него:

— Правда, что ты отказался от меня?

Будто кому назло, Айка не готовилась к выпускным экзаменам. Ей хотелось срезаться. Все станут гадать: «Что это с Сусанниной?» Будут приставать с расспросами, сочувствовать? А она будет отмалчиваться или