Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

постоять за себя, ничего не достиг в жизни, это бы не унизило его в глазах дочери. Лишь по их обывательским оценкам он ничего не достиг. Айка измеряет людские поступки по другой шкале. Вот если они смогли убедить ее, что он совершил бесчестный поступок, тут уж ему не будет прощения. Но для этого должна же быть хоть какая-нибудь зацепка. Где, когда он дал повод обвинить себя в бесчестии? Такого Путинцев не помнил.

Давно ли она восклицала: «Я горжусь тобой, папка!»

Правда, если оценивать себя по гамбургскому счету, гордиться особенно нечем — в этом он давал себе отчет. Кто он, собственно, есть?

«Дон-Кихот — подвижник искусства». Так бы определил он себя. Не такими, конечно, словами. Фразу эту он мысленно произнес с оттенком иронии. «Подвижник» — слово сейчас только для фельетона. Да и слишком скромны его заслуги, даже до смешного скромны, не только, чтобы назвать себя подвижником, но даже и просто причислять к деятелям искусства. «Всего лишь любитель и ценитель искусства», — мысленно поправился он.

Главное, чего он добивался, — внушить Айке любовь к искусству.

Он о многом еще говорил с нею. От сказанного тогда он не отрекся бы и теперь.

На вершине было свежо от ветра и не было мошки. Вдоль отрога распластались гранитные валуны, наполовину погребенные в сухой почве. Солнце нажгло их. Путинцев выбрал место в тени. Перед ним на южном склоне, круто бегущем вниз, вровень с каменистым гребнем поднимались вершины сосен. Сверху хвоя, залитая светом, казалась не зеленой, а дымчато-желтой. На другой стороне пади темнел лиственничный лес, смешанный с осинником и низкорослым березовым ерником. У вершины лес сменялся хвойным кустарником, сквозь зеленую гущу едва проглядывала глыбовая россыпь. Ни зимовья, ни палаток сверху не видно, как будто и не осталось их там — одни сопки вокруг и блеклое небо, и по нему от края до края две размазанные белые полосы, оставленные реактивными самолетами. На востоке в сизой дали несмело выпучивались темные облака, да кое-где чистоту свода застилало прозрачной кисеей.

«А что, если не было никакого оговора? — подумалось Путинцеву. — Айка сама, своим судом осудила его…»

От этой мысли стало не по себе.

«Да о чем это я? О чем я думал перед этим? Что-то ведь уже нащупывалось. Да, об искусстве», — вспомнил он, и обрадовался тому, что можно направить мысли в другое русло.

«Интересно, что он сам сделал своим «искусством», чтобы помочь другим осознать себя личностью?» — мысленно задал он вопрос, словно речь шла о ком-то другом, а вовсе не о нем.

Когда он произносил монологи в защиту искусства, просвещая Айку, разве не подразумевалось само собою, что и он в меру собственных сил тоже служит искусству. Тому самому искусству, которое «помогает человеку осознать себя личностью». Вот уже, где заключалась ложь. Чем же это он служит? Своими лесными статуэтками. Вздор!»

«Впрочем, и все, что я сейчас думаю, — вздор. На деле окажется какая-нибудь чепуха. Напрасно я мучаюсь. Вот даже зуд опять возобновился. Этого только и не хватало. Способна ли Айка задавать себе такие вопросы про искусство, про то, лгал он ей или не лгал, причисляя себя к подвижникам искусства? Да еще и не на словах причислял, а в мыслях, да и то с иронией. Слишком я мнительный. Вздор, вздор, вздор…» — твердил он, потеряв ход мыслей. «О чем это я? Что вздор? Да, о лесной скульптуре, — вспомнил он. — Служит она великим целям или нет. Какая наивность! Неужели я в самом деле думал это?..

А так ли уж непременно искусство должно служить большим целям? Разве мне самому не нравится многое просто потому, что развлекает меня, пусть даже ненадолго? Не сами ли мы навязываем искусству цели, которых и не могло быть? А возникло оно из каких-нибудь навозных потребностей нашей натуры. Ведь утверждать, что цель была с самого начала, все равно, что говорит, будто тот первый неандерталец или питекантроп взял в руку палку не просто затем, чтобы сбить с дерева кокосовый орех, а мечтал в будущем создать циклотрон и космическую ракету…»

Он сам не заметил, как поднялся с камня, перевалил через отрог и вышел на каменную россыпь. Идти, прыгая с глыбы на глыбу, легко, даже весело — приятно ощущать свое ловкое и сильное тело. Он не испытывал ни одышки, ни усталости.

Посреди каменного развала выросло несколько ольшин и кривая лиственница — нижние ветки ее почти лежали на глыбах, ствол покрывали шишковатые наросты. За этими наростами он сейчас и охотился.

Лучшей своей находкой он считал «Домового» — тугой желвак плотно свитой древесины, из которого на боку торчал обломленный сучок. Путинцев подобрал его в городской роще. Там взялись наводить порядок: спиливали старые деревья, а на их месте подсаживали молодняк. Сухой шишковатый нарост, должно быть, отломился, когда дерево рухнуло, и закатился в траву. Путинцев очистил начавшее гнить дупло и запломбировал дыру. Долго мучился, придумывая название. Выручила Айка. Он давно обещал ей подарить что-нибудь из своей коллекции. Кстати, выдалась командировка в Иркутск. Чемодан укладывал в спешке, выбирать было некогда, наудачу сунул несколько скульптур и эту шишку — она, все еще не названная, лежала на его письменном столе — пусть Айка сама выберет, что ей понравится.

Встретились они, как обычно, на скамейке в сквере. О и расстегнул портфель, выложил перед нею свои сокровища. На остальные фигуры Айка взглянула мельком — сграбастала именно эту уродливую шишку.

— Хочу домового — он такой милый!

«В самом деле, как я не видел: это же Домовой!» — поразился он, и обрадовался: у Айки прекрасное художественное чутье.

Домовой был не страшным, скорее добродушным, хотя и старался изо всех сил напутать — хмуро свел брови, оскалил рот. У злодея не могло быть такого комического носа, как у него — этот нос обезоруживал.

Путинцев жалел только, что «Домовой» не попал на выставку — уж его-то бы заметили непременно. Тогда это немного даже огорчило Путинцева: как-никак за бортом осталась лучшая вещь. Можно было ненадолго взять «Домового» у Айки, а потом вернуть. И она была бы довольна, увидав в журнале фотографию «Домового». Сейчас ему было смешно и стыдно вспоминать