Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

испугался за нее. Взял ее безвольную вялую руку в свою. Навыка прослушивать пульс у него не было. Ему показалось, что толчки слабые и чередуются неровно. Было страшно своими пальцами ощущать такие ненадежные, едва уловимые признаки жизни в ее теле. В ушах не остывал ее надрывный выкрик:

— Оставьте меня! Не прикасайтесь!

Неузнаваемые, обезображенные злостью Айкины черты, обескровленные губы — будто и не ее лицо. Почти такое же было у Людмилы на суде.

Страх за Айку и вместе с ним сомнения — не обман ли все это? — мучили Путинцева. Он давал себе отчет: причины для истерики у Айки серьезные; и у него нет никакого повода подозревать ее в притворстве. Но очень уж чем-то Айкино поведение напомнило ему кликушеские припадки, какие в давнюю пору закатывала ему Людмила. Возможно, Айка переняла дурную манеру у матери? Очень уж это не по-современному — падать в обморок.

«Господи, да какое имею я право подозревать ее! — воскликнул он про себя. — Если она и притворяется, все равно она права».

Все что угодно готовился он услышать от Айки, только не этот самый простой вопрос: «Правда, что ты отказался от меня?» До чего же пустые и глупые мысли занимали его всю прошедшую ночь и весь день.

Тяжелое и шумное дыхание Каберова раздражало, и хоть Путинцев сознавал, что тот дышит так не нарочно — тоже волнуется, все равно злился на него. Их молчание становилось тягостным. Пока Айка нуждалась в помощи, ничего странного в их близости не было.

Они сидели на Ольгиной постели, почти касаясь друг друга, оба ощущали неловкость. Кто-то из них должен заговорить первым — нельзя же молчать все время.

— Я требую, чтобы вы оставили нашу дочь в покое, — неожиданно произнес Каберов. Его голос на удивление Путинцеву был спокоен и ровен. — С тех пор как вы напомнили о себе, она стала нервной и своенравной. Чем дальше, тем хуже. Мы испробовали все, пытались образумить ее и добром и принуждением…

— Принуждением? — спросил Путинцев.

— Лишали ее развлечений: не позволяли ходить на концерты, в кино, приводить домой подруг…

«Почему же она ни разу не сказала про это?» — подумал Путинцев.

— Наши меры ничего не дали, — продолжал Каберов, — она ожесточилась. Тогда мы попытались воздействовать на нее по другому: старались проявлять к ней чуткость, потакали ее капризам. Но она слушала не нас и не педагогов, а то, что внушали ей вы.

— И тогда вы решили раскрыть ей глаза — сказали правду обо мне.

— По-вашему, мы солгали. Рано или поздно она сама узнала бы все.

— Но вы-то отлично знали, что я вовсе не потому написал заявление, чтобы не платить алиментов. Вы же сами отвергли всякую помощь от меня. Когда я писал заявление, я думал, так будет лучше для нее.

Он вспомнил: именно этой мыслью он и утешался — «так будет лучше для нее». На самом же деле ему было безразлично. Конечно, он хотел, чтобы дочери было хорошо, если потребуется, готов был пожертвовать для нее чем угодно, но более всего ему хотелось, чтобы все уладилось само по себе, без его участия. Вспомнив все это сейчас, мучительно покраснел — ему казалось, что Каберов по голосу должен понять, что он лжет, напускает туман из красивых слов.

— Тогда вы поступили благородно, — сказал тот. В его интонации не слышалось насмешки, как ожидал Путинцев.

По слабому движению Айкиных пальцев он догадался: она пришла в себя и сейчас слушает их разговор. Ему почудилось даже, что под ресницами осмысленно блеснули зрачки, хотя разглядеть этого в палатке было невозможно.

— По-вашему, мы вправе решать ее судьбу? — спросил он.

— Мы обратимся в суд, — пригрозил Каберов. — Решение суда будет в нашу пользу.

Упоминать о суде было смешно: обратиться в суд можно только в городе. Здесь судить их будет Айка. Теперь, когда Путинцев знал, что она слышит разговор, все сознает и взвешивает, у него появилось как бы превосходство над Каберовым: он мог направить разговор с выгодой для себя — например, заставить Айкиного отчима угрожать судом. Но тут же устыдился своего намерения.

Не следует сейчас мучить Айку разговорами. Больше всего ей нужен покой, главное для нее — хорошенько выспаться, отдохнуть.

— Оставим ее. Она хорошо дышит, ровно, — сказал он и осторожно положил теплую руку на спальник. Они вышли из палатки. Разговор у них не возобновился — у обоих не было настроения.

На западе вздыбились темные облака. Различить, где проходит грань неба и сопок, невозможно — все слилось. В другой стороне сквозь угольно-темные вершины лиственниц гляделось поблекшее небо. В раскрытой двери зимовья светился огонь свечи, доносился шумный и бестолковый разговор.

Возвращаться в зимовье не хотелось. Хотя тропа на источник была ему хорошо знакома, в темноте он сбивался, забредал, в кусты. Каменная стена тяжелым черным массивом нависала над источником. Кто-то оставил желоб незакрытым, вода переполнила самодельную ванну и шумела беспрерывно, выливаясь через край. За ночь в срубе может накопиться много илу. Путинцев отыскал вешняк и остановил поток. Плеск воды скоро затих.

Шум из зимовья сюда не достигал — было совсем беззвучно и как-то по особенному глухо. Он шел назад, опять терял тропу, попадая в чащу. Неподалеку раздались тихие голоса — Ольги и Ступова.

— Никто за нами не подсматривает — тебе показалось. Кому до нас дело? — напористым шепотом убеждал Ступов.

— А я слышала, кто-то вышел следом. — Ольга тихонько хихикнула.

Путинцев не знал, как поступить: незаметно уйти или вмешаться, не позволить Ступову соблазнить захмелевшую Ольгу. Со стороны зимовья в самом деле раздались твердые шаги.

— Т-сс, — прошептал Ступов, но Ольга опять хихикнула.

— Лелька! — властно окрикнул Антон.

— Чего?

Антон приблизился. По тихому дзиньканью Путинцев понял, что с гитарой он так и не расстался, и она звенит, задевая кусты.

— Ты не одна? — спросил Антон.

— Воздухом вышли подышать, — подал голос Ступов.

— Подышали?.. Можете уматывать!

— Не нужно