Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

это он не очень верил, — а вот узнать кое-что о самом себе по ним можно. Он хорошо помнил, как у него началась экзема. Он ничего еще не подозревал, не замечал никаких признаков болезни, а во сне уже несколько раз видел свое тело, покрытое язвами. И зуд у него начался именно в тех местах, где ему снились болячки. Ничего таинственного он не находил в этом. Объяснял просто: болезнь уже началась, где-то в его клетках совершались роковые изменения, но днем, занятый делами, он ничего не замечал. Во сне же организм подавал тревожные сигналы. А он попросту отмахивался от них, старался поскорее забыть. И напрасно. Первый раз болячки приснились ему за год до появления самых начальных признаков экземы. Начни он лечиться раньше, его судьба обернулась бы иначе.

А теперь тревожный знак подало сердце. О том, что у него сердечная недостаточность, его предупреждали врачи, советовали остерегаться, не злоупотреблять серными ваннами. Не то чтобы он не поверил заключениям медиков, но выбора у него не было — экзема для него была мучительней, во всяком случае, много реальнее отдаленной угрозы сердцу. Сегодняшний сон напомнил: опасность не так уж и далека. Правда, внешних причин набралось много: и резкая смена погоды, и то, что он был сильно расстроен накануне, и продолжительные серные ванны, изнуряющие организм, — они были много горячее, чем ему обычно назначали, и он с первого же дня лежал в воде не шесть — восемь минут, как ему всегда прописывали на курорте, а сразу по двадцать. Впредь нужно остерегаться. Так в самом деле можно надсадить сердце, а потом ему вовсе запретят ванны. Чем он тогда станет спасаться от экземы?

Но даже и не это было сейчас главным. В конце концов с экземою он почти смирился. Вынужденно, но смирился. Сильно взволновало то, что он увидел себя пассажиром космического корабля, летящего никуда. Конечно, на него повлиял вчерашний разговор с Антоном. Но разговор дал всего лишь толчок, подсказал тему сна, потому что основная мысль совпадала с его собственным настроением. Он ведь и сам, подобно пассажиру фантастического корабля, не приближается, а удаляется от цели. Меньше чем через год ему стукнет пятьдесят. Начинать что-нибудь заново — поздно. Остается признать горькую правду. Нельзя же всерьез принимать коллекцию древесных корней и чурок, которую он собрал в квартире, — захламил комнату и коридор.

«А не все ли равно, — мысленно махнул он рукой. — Может, у меня и не было никакого таланта отродясь».

Сейчас он и с этой мыслью готов примириться, если бы… Если бы уверен был, что Айка станет любить его и таким — «развенчанным». «А любопытно все-таки, каким она меня считала?»

Все, что он думал сейчас, было почти правдой. Во всяком случае, он не лгал самому себе умышленно.

6

Утро начиналось хмурое и ненастное, определить, который час, невозможно. Лишь по тому, что никто еще не поднялся, Путинцев решил — рано. Дождь перестал, но в раскрытую дверь тащило сыростью. Той неподвижности воздуха, какая угнетала его ночью, не было. Где-то совсем близко, похоже за окном зимовья, разговаривали. Разговор шел как-то странно, с протокольной последовательностью: сначала говорил один, а через короткую паузу другой, голоса ни разу не сбились. Путинцев огляделся. Каберов и Ступов спали. Нукеров лежал поверх мешка навзничь, на груди держал спидолу. Вытянутый на всю длину прутик антенны тускло поблескивал, почти касаясь потолочин. Геолог слушал, прислоня ухо к приемнику, — не прибавлял громкость, чтобы не разбудить остальных. Мужской голос размеренно диктовал:

— …Тушенки — два ящика… перец фаршированный, болгарский, — ящик… лопат совковых — четыре… одеколону по пять восемьдесят семь — три флакона… Как понял? Прием.

Минуту спустя говорил уже другой голос, но почти все повторялось: тушенка, перец, совковые лопаты, крупа, макароны, какой-то одеколон по пять восемьдесят семь…

Вдруг из приемника раздался взволнованный женский голос:

— Алешенька, милый, ты меня слышишь? Я очень-очень скучаю без тебя. Слава, передай ему трубку — так хочу услышать его голос. Прием.

Послышался несмелый детский голос, видимо, говоривший по подсказке, с запинкою:

— Мамочка, мы с тетей Верой живем хорошо. Ждем тебя…

Потом, через паузу, снова мужской голос:

— Алеша растерялся. Спрашивает: а где мама? У вас есть еще что-нибудь? Прием.

На этот раз ответил мужчина:

— У нас порядок, Слава. Связь кончаю.

Лица геолога Путинцеву не видно, но по тому, как тот приник к динамику, можно судить, что и его этот разговор тоже взволновал. Пока передавали заявки на тушенку, крупу, совковые лопаты, все эти люди, чьи голоса разносились в эфире, оставались безразличны Путинцеву — люди вообще. А теперь его внезапно поразило простое открытие: все они существуют, живут, каждый сам по себе. Он почти видел женщину, сидящую в палатке возле рации. Она только что услыхала голос сына и от волнения не смогла отвечать, передала трубку радисту.

А ведь Нукеров, даже слушая про ящики с тушенкой и совковые лопаты, представляет их всех живыми.

Кусты сплошь увешаны дождевыми каплями. Пахло сырым лесом. Едва Путинцев немного прошел по траве, штанины промокли и громко шуршали. В небе ни единого просвета, но облачность неровная, сквозь пелену проглядывало солнце, высоко уже вставшее над лесом. Привычной по утрам звонкости не стало — звуки приглушенные. Под соснами возле палаток трещал костер. Ольга и Айка чистили картошку. Парни, собравшись в кучу, громко разговаривали. Увидев Путинцева, замолчали. Поздоровались.

Айка из миски высыпала крупно нарезанную картошку в клокочущую воду. Кипятком едва не ошпарила руки. Вода в ведре перестала бурлить. Айка ногою подшуровала костер. На ней те же брюки с огромными карманами, нашитыми спереди и сзади. Перетянутая широким кожаным поясом, она выглядела еще выше и тоньше.

— Собираетесь уходить? — спросил Путинцев и невольно взглянул на слабо заметный в облаках круг солнца.

— Отчаливаем, — сказала Айка. — До вечера нужно связать плоты.

Она произнесла это, как будто ясно представляла себе, что это значит — вязать плоты. Айкины глаза смотрели на него виновато и смущенно. Ожидание и для нее было мучительно.

— Мы так и не поговорили, — сказал он.