Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Разбегание галактик? — машинально повторил Путинцев. Он решил, что за этими словами скрыт какой-то другой смысл. С чего вдруг пришло ему в голову спрашивать про галактики?

— Если верить астрономам и физикам, мы живем в расширяющейся Вселенной, — Антон говорил не опуская головы, поэтому голос его звучал так, словно удалялся от Путинцева. — Галактики разбегаются. Самые дальние от нас — несутся с субсветовою скоростью, этого даже и вообразить немыслимо.

— Вас в самом деле тревожит разбегание галактик? — спросил Путинцев, все еще подозревая в словах Антона какое-то иное содержание.

— Пройдет еще много веков, — опять заговорил Антон, — человечество освоит космос — изучит свою галактику до последнего астероида. И вдруг выяснит, что самые ближние братья по разуму подают сигналы из другой галактики. Люди снарядят корабль, который разовьет субсветовую скорость. Экипаж погрузится в анабиоз или еще что-нибудь придумают. Корабль вырвется из нашей галактики и… навсегда повиснет в пространстве. Галактика, куда он стремится, — удаляется от него все быстрее, в конце концов их скорости сравняются. Но и своя галактика будет убегать от него в противоположную сторону. И так они вечно будут удаляться друг от друга. И корабль никуда не прилетит.

— Но если пространство в самом деле обладает такими свойствами, к тому времени люди узнают это, наверное, и не станут снаряжать корабля.

— Значит, не снаряжать? — спросил Антон.

— Но если в этом не будет никакого смысла…

— А я бы все равно полетел. Ведь люди все равно не примирятся с тем, что нельзя достигнуть других миров. Благоразумные с места не тронутся и других попытаются удержать. Но безумцы всегда найдутся. Уж один-то экипаж снарядят.

— Пожалуй, — согласился Путинцев. — Но ведь то, что вы говорите, фантазия. Еще и не установлено точно, что Вселенная расширяется. Как знать, может быть, красное смещение объясняется иначе. Мы пока не знаем всех свойств пространства и времени.

— Фантазия, — признался Антон. — На земле и без галактик забот хватает.

Они направились к зимовью. Навстречу молча прошел геолог — они уступили ему дорогу. На плече у Виктора белело полотенце. В освещенном проеме двери возникла фигура — человек входил в зимовье с улицы. Со спины Путинцев узнал Ступова.

— У вас в самом деле первый разряд? — спросил он у Антона.

— Даже два, — рассмеялся тот, — шахматы и баскетбол. Боксом никогда не увлекался. Играть в баскетбол рост обязывает. Зато насчет восьмидесяти двух килограммов святая правда.

— Ну, в том битюге, пожалуй, все сто.

— Не в килограммах дело. Килограммы — всего лишь масса.

Космический корабль повис в расширяющейся Вселенной. Он летит с чудовищной скоростью, но никуда не приближается. Вокруг пустота черная и густая, как туча. Не страх, а ужас, невместимый в человеческую плоть, придавил Путинцева, до боли стиснул сердце. Последнее разрушительное усилие — и лопнули швы, соединяющие отсеки корабля. Путинцев остался один, замурованный в душной кабине. Совсем один! Раньше он знал, что за стальными перегородками рядом с ним находятся люди, остальные члены космического экипажа. Он не видел никого из них, но знал: они здесь — позови, и тебя услышат. Теперь звать некого. Все они, каждый в своей коробке, летят в разные стороны с субсветовой скоростью. Летящие каюты мгновенно превращаются в капли звездного света и рассеиваются в пространстве. Дышать нечем. Он хватает воздух раскрытым ртом, но заглатывает отравленный и горький чад. Он обречен. Мысль о скорой смерти принесла утешение: скорее бы уже задохнуться и не мучиться.

И вдруг — внезапная мысль: «Что с Айкой? Где она затерялась в этой пустоте?» возвратила ему боль в сердце и вместе с болью судорожное желание спастись.

Жгучей рези в груди не было, но там еще сохранялось воспоминание о недавних жестоких спазмах. Дышать в самом деле тяжело, душный воздух не приносил облегчения. На лице и на груди выступил пот. Вокруг плотная чернота. Такой ночи никогда до этого не было. Он и раньше часто просыпался и подолгу лежал на нарах, мучаясь от бессонницы. Как бы темно ни бывало, а дверной проем и прямоугольник оконного паза всегда можно было различить. И между ветвями виднелись одна-две подмигивающих звезды. И еще одна странность — ни звука снаружи. Глухота, слитная, однотонная. Ни шороха ветра, ни тихого говора ручья, ни жалобного стона какой-нибудь омертвелой лесины — совсем ничего.

Дышать стало легче. Понемногу он приходил в себя. Стал даже улавливать какой-то однотонный звук за стеною. Шумел дождь. Вдалеке блеснула молния. Даже не блеснула — зимовья достиг лишь отсвет: на миг обозначился распахнутый проем двери, и опять сомкнулась темнота. Внутри зимовья появились отдельные звуки: изредка капало на железную печку, сдавленно хрипел сонный Каберов, шелестело что-то невидимое в углу. Опять, как накануне, не спал геолог. Путинцев не мог бы сказать, почему был уверен в этом — с места на нарах, где лежал Нукеров, ничего не доносилось. Но Путинцев точно знал, что лежит сейчас он с открытыми глазами и слушает ровный и тихий шелест дождя.

«Мы и впрямь словно пассажиры космического корабля, затерянного в пространстве», — подумалось ему. Он отчетливо вспомнил недавний кошмар. «Перед каждым из нас недостижимая цель, — продолжал думать он. — У Нукерова — вылечить ноги, чтобы снова ходить по тайге и сопкам. Только к ней, к этой цели, он теперь и будет стремиться. Но никогда не достигнет. Немногое, чего добьется, отнимет возраст. И так без конца: он будет лечиться, а годы делать свое — сводить на нет достигнутое.

То же самое и у Каберова. Правда, того мучает не столько болезнь: он ведь уже и не рассчитывает вылечиться, хочет только поддерживать себя, чтобы хуже не стало. Может быть, для него сейчас важнее добиться Айкиной любви. Если так, этот тоже обречен: все, что он уже сделал и будет делать, — отодвигает цель».

Он долго еще лежал с открытыми глазами и думал, как вдруг неожиданно поймал себя на том, что ему совершенно безразлична судьба пассажиров фантастического корабля — он сколько угодно может думать о них, представляя все это одним рассудком. А ведь во сне были встревожены его чувства. Снам он придавал большое значение. Не в том смысле, что они могут оказываться вещими — в