Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Вот что, дядя, — Антон говорил тихо и сдержанно. — Во мне восемьдесят два кило. У меня первый разряд. В левой руке гитара. Я на ней играть не научился, а расколоть о твою голову распрекрасно сумею. Уразумел?

— Не надо запугивать. Твоя девчонка — так и скажи.

— Твоя — моя… Пошел отсюда!

— Потише, потише, парень. Без оскорблений. — Но уже по голосу ясно было, что Ступов сдает позиции — драться он не намерен. Хочет лишь сохранить достоинство. — Спокойной ночи, Оля.

Шаги Ступова стихли в отдалении.

— Марш спать! — распорядился Антон.

— Спать, спать! — по-детски закапризничала Ольга. — Ты-то чего лезешь! Тебе я, что ли, нужна?

— Никому ты, кроме себя, не нужна сейчас. Да и себе не очень нужна. Увижу еще рядом с тобой этого типа, морду ему начищу — блестеть будет. Так и знай.

— Мальчишка! — выкрикнула Ольга.

Она все же послушалась — отправилась в палатку.

Путинцев негромко кашлянул и вышел из кустов.

— Это вы, — разглядел его Антон. — Как Айка?

— Спит.

— Ну и отлично. До утра отоспится. Завтра выходим.

— Пугает меня ваша затея. Не нравятся мне плоты.

— Нам нравятся. А неволить никого не станем. Отговорите Айку — пусть остается. Только, опасного ничего нет, зря боитесь.

— Да, пожалуй, в городе опасностей для нее не меньше, — признался Путинцев. Долговязый парень был явно симпатичен ему. — Неужели так заманчиво бродяжить по тайге? — спросил он.

— Кому не нравится — сидит у телевизора.

— Но, чтобы бродяжничать, нужны средства.

— На билеты да на жратву. Не так много. Возвращаемся отсюда — подаемся с Витяней месяца на два на заработки. Есть места, где не худо платят. Работа обыкновенная: бревенчатые дома ставить. Там скоро затопление и деревни переносят. Мы с Витяней три года ездим.

— Почему же не поехали сразу на стройку?

— Так надо же чего-то и для души. Не хлебом единым… Хочется, чтобы ни прораба над тобою, ни ректора. Захотели остановились, надоело — пошли дальше.

— Так уж вас угнетают прораб и ректор?

Антон рассмеялся.

— Нет, конечно. С ректором я всего раза три встречался. А прораба в прошлый сезон в глаза не видел — бригадир заправлял. А все равно тяжко, — усмехнулся он. — Условности разные. Поучать и наставлять много охотников.

— Все-таки непонятно мне это стремление. Сколько себя помню, всегда кто-нибудь был надо мной старшим: в школе учителя, комсорг, родители, в армии — отделенный и помкомвзвода, потом — батальонный и командир полка, на производстве тоже начальство. Без этого и общество не может быть. И нисколько меня это не угнетало. Разве звания и должности непременно должны мешать людям понять друг друга? Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Вы правы, — согласился Антон. — В конце концов, что мне прораб: не сошлись характерами — плюнул и ушел.

— Да, сейчас это просто делается.

— А вы сказали так, будто позавидовали.

— Немножко, — признался Путинцев. — Ваша беспечность меня больше пугает.

— Наша — это, значит, молодежи, — уточнил Антон. — Одни эту самую молодежь захваливают, другие — бранят. Когда вы были молоды — вас тоже всех под одну гребенку: молодежь. Поштучно не признавали?

— Понятия: «молодежь», «поколение», «народ» — абстрактны.

— Вот-вот. Но, скажем, Айка — для вас не молодежь, а Айка. Почему-то сейчас многие любят употреблять абстрактные слова вместо конкретных.

— Привычка обращаться к массе, может быть?

— Может быть. Только почему эта привычка такая заразительная? Вы не задумывались?

— Нет. Просто я не замечал этого — привык, если не произносить, то слушать. А вы как считаете?

— Статистика подсказывает.

— Статистика? — удивился Путинцев. Он не уловил по интонации, шутит Антон или говорит всерьез.

— Она подлая, — подтвердил парень. — Теперь ведь все знают, что «на десять девчонок по статистике девять ребят».

— Что из этого? Соотношение всегда было сдвинуто, один к одному никогда не было.

— Вы меня не так поняли. Не думайте, что меня беспокоит судьба этой десятой девчонки? Она ведь, эта самая девчонка, тоже абстрактная — статистическая. Какое мне до нее дело? Как-нибудь сама извернется.

— Но при чем же все-таки статистика?

— А при том… Мне, например, не улыбается быть молекулой в мешке с газом.

— Вы любите говорить загадками.

— Вовсе нет. Очень все просто, — Антон заговорил вдруг быстро, путанно, перекидываясь с одного на другое. Видно было, что ясности в мыслях у самого нет.

Но Путинцев понял главное: мы живем в такое время, когда не замечать друг друга стало невозможно, как пассажирам в переполненном вагоне. И вдруг мы открыли, что наша жизнь подчинена законам больших масс. Ты хоть лоб расшиби, все равно твоя судьба будет в какой-то клеточке или графе, где все судьбы расписаны. Ты можешь влюбиться, мучиться, сгорать от страсти, быть счастливым или несчастливым, решать мировые проблемы, а все равно на каждую тысячу населения будет столько-то свадеб, столько-то разводов, столько-то смертей, столько-то рождений… Это не столько открытие науки, сколько самой жизни. В переполненном вагоне не обязательно считать, сколько пассажиров на квадратном метре, чтобы заметить тесноту.

— Песчинка, захваченная лавиной, будь она наделена сознанием, даже не подозревая о законах тяготения, все равно ощутила бы неизбежность своего падения. Ни журнальные статьи, ни глупые песенки здесь ни при чем.

— Так что же ваш этот поход расценивать, как стремление вырваться из потока?

— Хотя бы почувствовать, что ты все-таки не совсем песчинка или молекула.

Они тихонько шли по тропе. Скоро им стали слышны голоса Ольги и Айки из палатки. У Путинцева сразу отлегло на душе: если Айка разговаривает, значит, все в порядке.

— Вы слышали про разбегание галактик? — Антон одной рукой, словно на трость, опирался на гитару, по глухому звону слышно было, как напряглись деревянные щеки ее корпуса, — и, задрав