Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

«Ну неужели же я всерьез тогда верил, что это искусство?!» Увлечение искусством у него началось не с пней и коряжин. Рисовал, и не плохо, он еще в школе. Потом немного занимался в художественной студии. Но все это было не всерьез, между прочим — такое же увлечение, как шахматы или акробатика. В пятнадцать лет он мечтал, например, стать цирковым акробатом. Нельзя же принимать детские увлечения всерьез. Тем же для него было и рисование. Конечно, приятно сознавать, что в тебе заложен нераскрытый талант, — по крайней мере, так утверждал школьный учитель рисования, — но и только. По сути дела, Путинцев даже и живописи толком не знал, вкус у него был не развит, воспринимал он именно то и только так, как воспринимали почти все его сверстники — не бог весть как много знаний тогда давала им школа: несколько репродукций картин, которые висели в зале, использовались вместо наглядного пособия по истории. С этой же целью их водили на экскурсию в музей — поглядеть на картинах и сравнить, как жили раньше и теперь.

Живопись для себя он открыл уже на четвертом десятке лет. Тогда же и взялся вновь за кисти и карандаш. Но лучшее время было упущено безвозвратно — в руках не сохранилось прежней легкости, каждый штрих и мазок давался с мучениями. И выходило не то, что он хотел и что мысленно представлял себе. Пробовал копировать картины, которые ему нравились. Знакомые и друзья смотрели на его потуги, как на чудачество, хотя все сходились в одном: талант есть.

Вскоре он забросил рисование. Но все же именно это пристрастие к живописи и повернуло его судьбу. Неизвестно, как бы сложилась его инженерная карьера, — скорее всего он так бы и прозябал «никем», как говорила Людмила, — если бы ему не предложили возглавить отдел. На завод пришла инструкция внедрить в цехах производственную эстетику. Что это такое, Путинцев представлял себе смутно, но от назначения не отказался.

За прошедшие двенадцать лет он полностью переквалифицировался и считался сейчас неплохим специалистом. Да и сделано было уже не мало, и сам он изучил опыт своих и зарубежных коллег.

Он все еще продолжал мысленно костерить себя и свою никчемную страсть, а сам впился глазами в поваленную лиственницу. Оголенный ствол зеркально сверкал и переливался отраженным солнечным светом — так его отполировало ветром и зноем. Древесина сухая и звонкая. Путинцева привлекло корявое вздутие, висевшее на ветках отдельно от ствола. Как, почему угораздило сростись двум древесным сучкам, но только они срослись, образовав слоистое вздутие. Что-то удивительно знакомое увиделось Путинцеву в сучковатом нарыве.

На северном склоне не было ветра, и гнус вился вокруг него, мешая сосредоточиться. Путинцев хлестал себя по щекам, по шее. Он пожалел, что не прихватил для защиты лосьона.

Под глыбами чуть слышно журчала вода. Если умыться, мошка меньше будет досаждать.

Добраться до воды не удалось — она журчала под камнями, Путинцев не нашел места даже просунуть голову. А рука только ощущала холод и сырость, словно в глубине деревенского колодца.

Он снова возвратился к древесной шишке. Она походила на голову человека: нависающий бугристый лоб, глазные впадины, широкий, немного вздернутый кверху нос — было даже два гнезда, и в них торчали мелкие отростки, будто заросшие волосами ноздри. И складка, похожая на стиснутые губы. Самоуверенное и грубое лицо. Настолько природа угадала подлинное выражение физиономии Каберова, что Путинцев поразился. Чуть-чуть только подправить — и портрет готов.

Затею Ступова устроить общий ужин все же поддержали — в основном туристы и Гриша. Каберов с Нукеровым, хоть и косились недовольно, решительного протеста не высказывали. Для десятерых зимовье было тесновато. Никола с Игнатом, строившие избу, не предполагали такого сборища. Не было ни стола, ни скамеек. Выход из затруднения нашел Гриша: на время сняли с нар крайние тесины, вместо ножек в земляной пол вбили колья — получился стол. Со скамейками обошлось еще проще: по одну сторону стола можно сидеть на нарах, по другую — натаскали чурбаков.

К тому времени, когда Путинцев спустился с горы, приготовления шли полным ходом. Готовили ужин Айка с Ольгой. Им помогал Ступов. Кухарничать он взялся охотно и никого из парней не подпускал к костру. Правда, никто и не порывался ему в помощники. Парни устали после рыбалки, лежали в палатке и балагурили, ждали, когда позовут к столу.

Путинцева удивила Айка. Никак он не ожидал, что она мастерица готовить. Ольга и Ступов находились у нее на подхвате. От костра несло жареной рыбой, тушенкой, лавровым листом… Айка все знала: сколько нужно соли, сколько перцу. Ольга обо всем справлялась у нее.

На Айке цветастый фартук с двумя просторными карманами — их оттопыривали бумажные кулечки и пакеты. Лицо деловое, озабоченное. Он со стороны любовался ею. Очень она была мила сейчас, разрумяненная возле костра.

Невольно Путинцев заметил и еще одни глаза, исподтишка следившие за Айкой, — Гришины.

Стол накрывала тоже Айка. Ничего особенного в ее распоряжении не было — несколько сортов консервов, жареная рыба, зеленый горошек, — но стол и впрямь получился праздничным.

У кого и где она этому научилась? За Людмилой такой страсти не водилось. Стряпню и кухарничество она презирала. Питались они по-холостяцки, в столовых и ресторанах.

— Готово! — Айка еще раз придирчиво оглядела стол. — Зовите, — сказала она Ступову. — Мы с Олей переоденемся.

Ступов сложил ладони рупором.

— Господа, прошу!

Вторично звать не понадобилось. Парни явились все разом. С магнитофоном и гитарой они, должно быть, никогда не расставались — принесли с собой.

— «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал», — дружно, словно гимн, пропели они у порога.

Расселись кто на нары, кто на сосновые чурки. Рыженький Витяня потирал руки над столом, оглядывая расставленную еду. От мисок с рыбой валил пар.

— Заморила нас Айка — еле живы. Ух и навалимся на жратву.

Солнце обошло вокруг зимовья и падало сейчас как раз в раскрытую дверь. По горизонту над низкими сопками темнели слоистые